Она шла на экзамен в ГАИ и плакала. Не разбирая дороги, не думая о том, что сейчас придется сесть за руль. Все мысли только об усталости. О невыносимой усталости, навалившейся пластом на ее тело. У сына резались зубы. Дочь была вынуждена сидеть с нелюбимой няней, почти Фрекен Бок, пока мать сжимала до синевы пальцев этот гребаный руль, чтобы получить главное – возможность выходить из дома. В этом городе с двумя детьми и без машины делать нечего.

Муж был опять в море, а море – это полная неизвестность. Тишина в телефоне и никаких новостей, никакого «привет, я соскучился». Даже гудков – и тех нет.

Она шла на экзамен через весь город пешком, потому что слез было много. И ей хотелось, чтобы они успели вытечь, высохнуть.

Ей хотелось просто лечь. И лежать. От безысходности. От усталости. От разочарования.

Ее мир сузился до песчинки. Теперь ее вселенная – муж, дети и даже кот с цветком «мужское счастье». Женское давно засохло. Она нужна всем. Центр вселенной, незаменимая единица. Даже это дурацкое вождение – не для нее, а против. Всю жизнь ее укачивало в транспорте, а теперь она сама – этот транспорт, старая телега.

Она их любила, свою семью. Очень. Больше жизни своей. Всех: мужа, детей, кота и даже няню. Но ей отчаянно хотелось лечь и больше не вставать. От нее ничего не осталось. Маленькая песчинка, которую нагонял ветер. Скоро и она… улетит.

Экзамен тогда она завалила.

Когда муж вернулся, он заметил, что от жены осталось мало. Не его девочка, а какая-то разруха:

– Тебе нужен отдых, родная.

Отдых.

– Мне нужен не отдых, а я, – сказала она и муж ее понял. Он знал ее даже больше, чем она. Знал, что она сама себя загнала в стремлении быть лучшей. Мамой, женой, водителем. Кем угодно. Лучшей для кого угодно, только не для себя.

Когда они поженились, он удивлялся, сколько в ней энергии, сил, стремлений. Она ворвалась в его жизнь и перевернула в ней все. Он сам стал с ней двигаться. Плыть брасом. Ему захотелось развития, движения. Она была тем самым воздухом, что наполнял легкие во время бега. Тем правильным дыханием, от которого не пережимало горло, а хотелось бежать марафон. Она была.

А сейчас стояла на кухне, раскладывала ужин по красивым тарелкам на идеальной кухне и плакала. Не его девочка, а развалина.

Поэтому он собрал все эмоции и сказал:

– Милая, смирись с тем, что ты мама. Хватит рвать свою задницу. Смирись, включи сериал, налей себе чай и сиди. С детьми играй.

– Сми… что?

– Смирись… ты же понимаешь, что тебе все равно не справиться. Посмотри на других мам. Они выполняют важную работу. И это реально работа. Хватит искать себе другую. Ты мама.

– Ты это серьезно? – ее глаза налились кровью, из ушей полез остаток гнева. Он знал, что сейчас будет взрыв. Большой взрыв. И накроет всех. Но он был готов. Он сам завел этот датчик. Раньше надо было завести. Но так удобно, когда у тебя дома идеальная мама и жена.

И она рванула.

Это был апокалипсис. Буря. Разборки в Бронксе. Махач свернутым в морковку полотенцем. Если бы ей дать чулок с песком – и он пошел бы в ход.

Досталось всем. Кот сидел над миской, прижав уши. И даже он понимал, что теперь будет туго, больше никаких «я хочу, чтобы ты меня гладила, пока я ем, и сидела рядом». Больше никаких игрушек к ней на подушку, чтобы она бегала трусцой с бантиком на веревочке. Он понял, что теперь переходит во владения к ее дочери. Той самой, что когда-то остригла ему усы с одной стороны. Понял, но даже мяукнуть против боялся.

В этот вечер решилось все. Она, конечно, первый час требовала развод. Но потом одумалась: еще чего! Развод ее не устраивал – только полное рабство. Трудовая порука.

Был выписан лист обязанностей, графики. Теперь каждый за что-то отвечал, кроме сына. В семь месяцев сложно отвечать даже за себя.

А она… Она вырвала себе четыре часа личного времени. Она его откусила. Отвоевала. Отбила. Захватила назад.

Щеки пылали. Женщина продолжала махать руками, а муж пытался спрятать улыбку. Он знал свою жену. Знал лучше, чем она себя.

Вечером случилось перемирие.

Он ей напомнил, что она всегда хотела писать.

Она смутилась. Да, хотела. Но это всегда получалось через боль. В ее писательские таланты никто не верил.

И тогда он хмыкнул:

– Ну тогда смирись.

Она посмотрела в его глаза. Его родные любимые глаза, которые он подарил их дочери.

И улыбнулась. Только сейчас она разгадала его хитрый план.

«Смирись».

Он знал.

Вот уж, чего никогда с ней не случалось, так это смирения. Она всегда шла туда, где страшно. Всегда была там, где сложно. Ничего не боялась, когда дело касалось ее семьи. И им она отдавала все.

Пришло время отдать себе.

На следующий день он купил ей компьютер.

Какие сложности возникают у писателей? Тысяча терзающих голосов, страх неудачи, ненужности. Паника, что твои слова никто не прочитает?

Пустота внутри, отсутствие вдохновения. Плохой интернет, из-за которого надо лезть на ветку не очень толстого дерева? Тишина, ради которой приходится прятаться в туалете? Опустошение после очередного откровения. Критика? Тысячи негодующих отзывов?

Смирись.

Смирись. Смирись.

Вот ее страх.

Смирение и покой.

Даже если никто никогда не увидит ее книгу, если в нее полетят виртуальные и не очень помидоры, и редактор когда-нибудь скажет, что лучше нюхать клей, чем читать ТАКОЕ. Она будет писать. Лазить по веткам. Сидеть в туалете. И чувствовать, как ее песчинка превращается в пляж. И на нем уже пальмы, чистый песок, омываемый океаном. Океаном.

Смирись.

Когда рядом семья. И зов внутри. И одна жизнь. Разве можно смириться?

Нет.

Писать.

Жить.