Мы сидели на кухне и пили чай. Машины слезы уже почти высохли, а вот мне по-настоящему хотелось рыдать. Подруга влюбилась в типа, который вряд ли сможет хоть когда-нибудь соответствовать ее ожиданиям.

– Он тебя не обижает?

– Да ты что, он хороший, очень хороший.

– Тогда почему ты плачешь? Вы живете вместе, у вас все путем.

– Я не знаю, как долго это продлится. Ты же знаешь, у меня никого никогда не было. А это просто наваждение какое-то.

– Родители твои в курсе?

– Папа приходил. О господи, ты не представляешь, что тут было! – Маша закрыла глаза ладонями. – Мне так стыдно. Отец орал, называл меня последними словами, пытался вытащить меня из дома. А Влад его просто выставил, вышвырнул. Что теперь будет? Как мне теперь им в глаза смотреть?

Нет, я знала, что родители Маши повернутые на всю голову. Они ее постоянно контролировали, начиная со школы. Но как бы девочке уже двадцать пять лет, что за бред?

– Зачем твой папа приходил? Ты же можешь уже сама выбирать, где и с кем тебе жить. При чем тут папа?

Маша шмыгала носом, мой вопрос повис в тишине. Ужасные догадки подбирались к моему сознанию, и мне становилось невыносимо. Яд разливался по телу.

– Маш, твой отец обижал тебя? Ты поэтому на него набросилась в детстве?

Подруга затихла, а потом посмотрела на меня своими большими глазами:

– Ты знаешь, да?

– Я недавно узнала. Маш, он тебя обижал?

– Он меня обижал. Ты даже не представляешь себе, как он меня обижал, – сказала подруга, и по моему телу пробежала волна. Ненависти.

Я многое знала про физическое насилие, правда. После поцелуя с маминым хахалем, я знала и об отвращении все. Кроме поцелуев было и то, о чем не хотелось вспоминать вовсе. Но оказалось, есть вещи не менее ужасные. Например, насилие моральное.

Машин отец был долбанутым. Нет, правда. Он был настоящим психом. Он не насиловал мою подругу в прямом смысле слова, но он измывался над ее детской душой с безмолвного материнского согласия.

– Папа преследовал благородную цель, он хотел сделать из меня человека.

Так сказала моя подруга, а потом рассказала о чудодейственных методиках. Например, если Маша совершала хоть маленькую провинность, наказание следовало незамедлительно. Что такое «маленькая провинность»? Ну, например, захотелось поспать подольше, и Машка встала не с первой просьбы, а через несколько минут. Следующую ночь она провела в углу на коленях, читая вслух молитву. Стояла, сколько было сил, а потом там и заснула, в углу, привалившись к стенке. Я даже представить себе не могла, что восьмилетки могут спать вот так. Уже наутро она отправлялась в школу. А потом весь день проводила в учении и молитве. Благодать.

За оценки ее тоже наказывали. Поэтому она изо всех сил старалась со мной подружиться. Да, было неприятно такое слышать, но я понимала, что у Маши остро стоял только вопрос выживания. Когда я ее спросила про мальчика, в которого мы все влюбились, Машка только усмехнулась. В ее глазах был ответ: «Кака така любовь, дорогая? Я просто искала любую возможность».

Каждое утро начиналось с молитвы. Потом зарядка и холодные обливания. Скромный завтрак без излишеств. Школа. Никаких детских радостей. Никаких чувств и эмоций от родителей. Только инструкции, постоянные инструкции – как верно, а как нельзя. Бесконечные посты и молитвы, лишения, ограничения. Если хоть на чуть-чуть Маша нарушала какие-то там правила, ее ждали исправительные работы. Никогда отец ее не бил. Только наказывал морально. Лишал сна, еды, прогулок. Все, что могло доставить хоть маленькую радость ребенку, надо было заслужить. Отец Машу не бил, нет.

– Но лучше бы бил, – сказала моя подруга и тяжело вздохнула. – Я рассказала все Розе о его методах воспитания.

– Роза была в курсе? Почему не нам, не мне?

– Я знала, что Роза тоже живет в нищете, мать у нее уборщицей на трех работах пашет, отца нет. От бессилия рассказала. Светка бы к отцу побежала, ты же ее знаешь. Она всегда искала справедливость. Начались бы проблемы куда хуже, чем просто ночи в углу. А ты… ты всегда была правильной. Я не знала, чего от тебя ожидать. Я сказала Розе. А она мне знаешь, что ответила? Говорит – я бы его убила, козла этакого.

Я молчала. А что тут скажешь?

– Я тогда маме нагрубила. Ты знаешь, есть хотелось постоянно. Невыносимо. Я ведь знаю, что дети не обязаны соблюдать пост. Но мои считали, что неважно, ребенок ты или взрослый, будь правильным, следуй правилам. Как же я уставала! Утренние молитвы, вечерние службы, уроки, голод. Я не помню, что ей сказала. Но что-то очень грубое. Тогда отец встал и начал говорить мне про правила. Правила, правила, правила. Показал на угол и приказал молитвы читать. Я не помню ничего. Просто взяла нож со стола и набросилась на него.

А дальше полиция. И ты знаешь, что по-настоящему больно? Им даже в голову не пришло меня выгораживать. Они сами – мать и отец – вызвали полицейских. Сами. А я его только царапнула. Ребенок с ножом. Да что я могла сделать?

Конечно, когда папа смекнул, что для меня это может быть проблемой в будущем, угрозой для перспектив, он попытался все замять. Но на карандаш меня взяли. Я потом и к психологу ходила. И с родителями беседы велись. Но они же хорошие, праведные. Это я плохая. Тогда я поняла, что мне не стоит сопротивляться. Потому что не смогу я их победить. Никогда. Даже сейчас они пытаются контролировать мою жизнь. А я ведь уже не живу с ними. Давно ушла.

– Ох, Маша…

– Знаешь, что мне Розка сказала тогда? Что я дура. Надо было быть умнее. Ядом травануть, например. Да на мать свалить, – Маша хихикнула. – Права она. Дура и есть.

Я подумала о том, что Розу иногда заносит в советах. Или я слишкм хорошего мнения о подруге? Червяк сомнения вновь зашевелился у меня в душе. Насколько хорошо я знала своих подруг?

– Знаешь, Маш, я тебя люблю, – сказала я единственное, что мне показалось полезным и уместным.

А потом подошла и обняла ее. Внутри меня было больно. Невыносимо больно от того, что я ничем не могла помочь.

Мы долго сидели в тишине, каждый в своих мыслях, пока Маша не нарушила молчание:

– Видишь, какие мы все счастливые. Поломанные девочки.

– Маш, скажи мне, ты со Светой была близка? Ты знала что-то такое, о чем она нам не рассказывала?

Маша задумалась:

– Да нет. Света была другой. У нее все было, родители замечательные. Еды навалом, шмоток. Никаких тебе молитв и ограничений. Она сама – красавица. Я, знаешь, как ей в рот смотрела? Не просто, а реально заглядывала, когда она что-то ела. У нее было столько жвачек, конфет. Наверное, она это чувствовала. Поэтому не была со мной откровенной. Я часто у вас была на позиции «стула». Иногда даже думала – почему вы меня везде таскаете? Но вы этим вопросом не задавались. Когда Света стала жить с Серегой, мы вообще сильно отдалились. Мне он не сильно нравился, но Света была счастлива.

– Как ты думаешь, она и правда была счастлива с Сергеем?

Маша задумалась.

– Мне кажется, она его любила. Ты же помнишь, как у них все начиналось? Она просто сияла как наполированная ложка, когда с ним познакомилась. Взрослый мужик, при деньгах. Еще и красавец. С папой у них там какие-то общие дела. Это же как выиграть лотерею. Не какой-то там прыщавый пацан или некрасивый умник. Ой…

– Ничего, продолжай, я поняла, что Павел тебе тоже не понравился.

– Прости. У меня свои, особенные отношения с мужчинами, ты же понимаешь.

– А почему тебе Сергей не нравится?

– Не знаю. Не могу объяснить. Он… знаешь, как черт с рогами.

Я засмеялась:

– А Вадим – праведник?

Маша смутилась:

– Нет, я не то хотела сказать. Вадим тоже черт. Искушение, понимаешь? Такие мужчины – взрослые, самоуверенные, которые уже точно знают, чего хотят – это искушение. Соблазн. Ты точно знаешь, что откусишь это яблоко и понесешь наказание. Но ничего с собой не можешь поделать.

– Ты думаешь, Сергей такой?

– Я не знаю. Для меня он мужчина, который знает себе цену. И привык ее называть. И Света это знала. Поэтому и страдала. Какой-нибудь Васёк быстро бы на ней женился и радовался своей удаче. А Сергей несколько лет жил с ней припеваючи и в ус не дул. Удобно, хорошо. Понимаешь? Это не совсем история любви, когда два сердца в унисон и брак по любви.

Я задумалась. Маша в чем-то была права, но это так резонировало с тем, что она сама встречалась именно с таким мужчиной.

– Светка привыкла брать самое лучшее. А тут не вышло, – Маша скривилась. – Вот такая жизнь. Никогда не знаешь, что за поворотом. И кто победит, а кто не дойдет даже до середины. Грустно.

– Мне мать Светы сказала, что она часто впадала в уныние и была несчастной. Особенно в последнее время. Даже хотела уехать.

– Вот уж не знаю. Мне Света никогда не жаловалась.

– Я тоже думала, что у нее все хорошо. Да я была уверена, что рано или поздно они с Сергеем поженятся. Это был вопрос времени.

– Возможно. Как бы я не относилась к Сергею, но на похоронах на него было больно смотреть. Я сама еле живая стояла. Но он… он кольцо то самое на гроб положил. Стоял, руки трясутся, слезы ручьем. Все притихли, только мать воет в сторонке. Тишина, слышно, как воск со свечек на пол капает. Наверное, никогда не забуду этот день. Мы все остолбенели. Пока бабка какая-то не подошла к Сергею и не взяла его под локоток, да не увела.

– Да уж, – сказала я, и теперь мы уже вместе заплакали.