Некое неопределённое время спустя родилась девочка по имени Лифф, что на деле никак не могла быть его внучкой. Но ведь имена приходят и уходят, петляя, как змеи, сквозь историю семьи. Она родилась в мир, что создал её предок, Хеорест Холт, — хотя и не в тот, что он предвидел. Гембел его тоже не предвидел, при всём своём планировании. Гембел, почти столь же давно мёртвый и сгинувший, как и сам старый Холт, из кожи вон лез, чтобы строить на вечность. Он был хорошим мастером; вина лежала лишь на его инструментах.
Лифф родилась в умирающий мир. Не последним рождённым ребёнком, но в некотором смысле — последним ребёнком Приземления. Последним ребёнком Имира, потому что никогда не было никакой Второй Колонии, из которой могли бы прийти какие-либо Секкеры. Впрочем, к тому времени, когда Лифф родилась, вера в тех призрачных соседей была практически всеобщей. Стало важно иметь на кого свалить, когда что-то шло не так. Когда Лифф была ребёнком, столько всего шло не так, что смутное понятие Других выкристаллизовалось в нечто всепроникающее, отбрасывающее тень на всё, что оставалось от колонии. Оно разрослось даже за пределы будничной мысли о некой другой группе таких же людей где-то на Имире — невозможно сокрытом зеркале Приземления. Старая вина за оставленных на «Энкиду» медленно мариновалась в коллективном бессознательном, пока люди не начали суеверно поглядывать вверх, в ночное небо. Чувствуя, что их будущее написано не во всех тех медленно кружащих созвездиях, а в гневе того единственного быстро движущегося спутника, что прочерчивал небо над головой каждую ночь.
И, шёпотом, некоторые даже говорили о том, другом голосе. О той песне сирены, что иногда, казалось, вклинивалась в их радиоразговоры и их сны. О голосе из холмов, что увёл старого Хеореста Холта прочь, и других после него, — тех, что так и не вернулись. Будто там, снаружи, в лесу, в пещере, каким-то образом кто-то был. И, через алхимию этих перешёптываний, сам лес преобразился из посаженной человеческими руками лесопосадки в нечто тёмное и первозданное. Хотя во всём мире не было опасных тварей хуже одичавшей свиньи, их умы населяли его волками.
И всё же все эти домыслы ни разу не заходили так далеко, чтобы заговорить о пришельцах с других звёзд. Никто не рассуждал об отпрысках некой другой ветви человечества, что явились в поисках своих дальних родичей. Никто не видел гигантских пауков под кроватью или щупальцевых чудовищ, поднимающихся из реки. В конце концов, это была подлинная история Приземления, а такого никогда не случалось.
Лифф выросла в фермерском доме близ края холмов. Он стоял на расширяющемся краю колонии, когда его только построили, но это было задолго до неё. Дом, в который перебрались дети Хеореста и Эси, ещё в дни славного расширения. Он по-прежнему отмечал ту холмистую границу человеческого обитания — хотя позднейшее расширение расползлось вниз по склону, к реке, и в обе стороны по бокам. Холмы так и остались рубежом, физическим и психологическим.
Она никогда не выглядывала из окна и не видела, как старый капитан машет рукой, прежде чем обернуться и уйти в деревья. Она никогда его не знала. И хотя она видела кое-какие старые изображения, а однажды даже движущуюся запись, она чувствовала мало связи с ним. Он был просто каким-то стариком, давно мёртвым. Вероятно, она ценила бы его больше как своего настоящего предка, не будь он уже вознесён на общий пьедестал как Первый Основатель Великий Капитан Хеорест Холт.
Деревья к тому времени все были мертвы. Она могла выглянуть из окна и увидеть лишь пни, и гнилые стволы, и голые кости мёртвой древесины. Будто некий огромный призрачный прилив нахлынул от реки и оставил разорённую линию выброса по всему склону холма. Она могла смотреть вплоть до той расщелины в скалах, о которой предыдущие поколения детей говорили друг другу, что там живёт ведьма. Впрочем, к тому времени люди уже не сочиняли историй об угрозах, живущих сразу за городом. Винт подозрительности и нужды закрутили достаточно, чтобы теперь они присматривались к собственным соседям.
Она выросла с родителями, а потом её родители погибли в несчастном случае, оба разом. Так что вести хозяйство пришлось приехать её желчному дяде, с постоянно сменяющимся составом мужчин и женщин, которых он привечал, а затем вышвыривал. Она росла голодной, видя, как все с каждым годом работают всё усерднее ради всё более скудных урожаев. Она росла, давя жуков, потому что их популяция взорвалась и они поедали всё. А потом, позже, она довершила своё взросление — всё то взросление, какое ей выпадет пройти, — охотясь на последних жуков, потому что они были белком, а она всё ещё была голодна.
Школы не было, потому что это довольно быстро выпало из иерархии потребностей. Даже будь она, никогда не появилось бы новой учительницы по имени Миранда. Она не узнала бы странных новых вещей, истории, наук и тому подобного. У неё никогда не было бы того сочувствующего уха. Была лишь ферма, и дядя, и всё крепнущий смрад отчаяния. Мёртвый лес и последний прощальный всплеск роящихся насекомых, прежде чем и они умерли.
Все говорили о Секкерах, и город был наводнён беженцами с прогоревших ферм. Запасы еды исчезали. Были шайки людей в масках, что грабили уцелевшие фермы по ночам. Люди умирали. Люди говорили о Секкерах — в особенности те люди, у кого дома были припрятаны маски. Малая толика взаимного доверия между дворами не спасла бы колонию на Имире, но, может, сделала бы последние годы более сносными. Дядя Лифф ожесточился и стал вольнее пускать в ход тыльную сторону ладони. А когда еды не хватало на них двоих, голодала она. Так что в конце концов Лифф сбежала из дома.
Она одичала. Она рылась в отбросах. Она творила ужасные вещи, чтобы остаться в живых. Она стала частью зыбкого сообщества детей, у которых были только они сами. Они крали; они убегали. Они оставляли метки на местах, что грабили, чтобы взрослые думали, будто пришли Секкеры. В конце концов они и сами стали называть себя Секкерами — а почему бы и нет? И они умирали. Некоторых убивали жертвы их попыток воровства. Некоторые гибли в несчастных случаях. Ближе к концу, когда даже их маленькое товарищество распалось, большинство умерло от голода.
Лифф была из них последней. Последним ребёнком Имира. После того как она большую часть сезона не видела ни единого другого человеческого лица, она рассудила, что, должно быть, она — последнее человеческое существо, оставшееся во всём Приземлении. На всей планете. Во вселенной, насколько она вообще могла знать.
И не было в этом никакого предназначения. Кто-то должен был оказаться последним. Тот факт, что она была прямым потомком Хеореста Холта, был ни туда ни сюда. В конце концов, ветвящиеся древа наследования означали, что немалая часть населения Приземления могла притязать на тот или иной род происхождения от кого-нибудь из Основателей. Жребий просто пал на неё.
Лифф бродит по пустым улицам Приземления, ища хоть что-нибудь, что можно съесть. Что угодно, хоть какого-нибудь поздно вылупившегося жука. Соскабливая с земли биоинженерный лишайник и пытаясь его разварить. Что угодно. Никакой ведьмы, никаких инопланетных спасителей, спустившихся со звёзд со своей гуманитарной миссией. Просто ребёнок, оставшийся от доблестной, но в конечном счёте обречённой попытки спасти вид от погибели.
И, когда наконец не остаётся даже Лифф на поверхности Имира, всё же остаётся нечто. Нечто, что помнит и заставляет всё это случиться снова — от первого шага Холта до последнего вздоха Лифф. И снова. И снова. Как некий зверь, что тычет в самоцвет рылом, поворачивая его так и этак, снова и снова. Вглядываясь в его грани и пытаясь понять, что́ это за сокровище.