I

Он посадил «Уршанаби» вниз сам. Последний из тяжёлых транспортников «Энкиду», гружённый семенами их новой колонии, приведённый в порядок как только сумел Олф.

Атмосфера сопротивлялась ему на каждом шагу. Полётные системы колебались. Наведение сверху, с ковчега, было прерывистым: чистый коридор, что ему дали для спуска, то гас, то вновь возникал там, где ему быть не следовало. Всё легло на Холта у штурвала: человеческие руки, человеческий ум. Был даже не грозовой сезон, просто ясный день на холодном исходе года для этого полушария планеты. И всё же их трясло и подбрасывало, и он слышал, как древние жилы истерзанного каркаса «Уршанаби» скрипят и протестуют вокруг него. В ушах у него звучали отрывистые голоса остального Ключевого экипажа — на корабле и с ним на челноке. Над ним усыпанная искрами тьма пустоты обращалась в серо-белую хмарь атмосферы. Лёд материализовался на обшивке челнока, едва воздух стал достаточно плотным, чтобы его принести. Другие части корабля начали перегреваться сверх расчётного допуска. В кресле позади него Олф беспрестанно подстраивал системы корабля, перекидывая проблемы с места на место, чтобы все они продолжали крутиться и ни одна не сорвалась и не разбилась о пол. Это был их единственный шанс. «Уршанаби» был единственным судном, что у них осталось, способным доставлять значительные грузы на поверхность и обратно. Всё прочее было разобрано на части или потеряно при их подходе, принесено в жертву, чтобы то, что можно спасти, было спасено.

Поверхность Имира была сплошным беспросветно-бурым, если не считать тех мест, где её прорезали чёрные линии рек. Были облака, а затем облака оказались над ним, пронзённые полуторможением-полупадением спуска «Уршанаби». Холт боролся с управлением, поправляя там, где автоматика захлёбывалась в ошибках.

Он вспомнил тот миг, когда его избрали, ещё на Земле. Столько кандидатов — ведь наилучший способ гарантировать себе побег с умирающего родного мира был в том, чтобы тебя назначили командиром ковчега. Он мельком встречался с некоторыми из остальных. Лессинг, Мусанг и Гуйен. У них не было ничего общего, кроме некой незримой мерки, за которой охотились все те тесты.

И всё же он выкроил время встретиться со своим экипажем, настояв на этом, хотя программа, по сути, и не оставляла на это места. Он сделал всё, что мог, за ту малость времени, что у них была, чтобы сделать из них команду. Он и Эси, Олф, Гарм, злосчастный Ток. Сложенные ковшом ладони, что вынесут будущее человечества в мир пошире.

Он влетел в слой турбулентного воздуха, и «Уршанаби» качнуло вбок, двигатели заикались. Холт ощущал себя точно откалиброванным механизмом, что борется с челноком, но не так рьяно, чтобы какая-нибудь часть его древнего каркаса не поддалась. Улещивая его, уговаривая, проговаривая его проблемы, будто он психотерапевт на сеансе.

— Сигнал, — от Эси, втиснутой в самой глубине кабины. — Хео, сигнал.

Он не мог уделить ей время, хотя и видел то же на своём дисплее. Загадочный голос из холмов, что взывал к ним, — как раз когда всякий другой огонёк загорался красным, а терзающие кулаки атмосферы молотили по ним со слепой яростью.

II

Хеорест Холт, человек Земли. Когда они наконец были внизу, а те холмы вздымались хмурой, изломанной чертой по горизонту, он позаботился о том, чтобы первым сойти с челнока. Первым ступить на сухую землю Имира, которую терраформеры продвинули к обитаемости лишь настолько и не дальше. Всё ещё дрожа после того, как спуск едва не обернулся гибелью, он тем не менее был человеком с чувством истории. Он заставил их всех выстроиться за ним в очередь, пока сам спускался по трапу. Он вёл себя нелепо, он это знал, но, учитывая то, через что они только что прошли, он рассудил, что эта честь ему причитается. Гарм хотела выйти первой, с ружьём, — вдруг там уже целое племя одичавших терраформеров точит свои вертела, — но, разумеется, там не было никого. Это был их мир. Их — и того, что послало тот сигнал.

Сигнала, впрочем, теперь не было. И хотя Эси ещё долго будет сидеть у приёмников, он как-то знал, что она никогда больше его не уловит. Он заговорил — а теперь ждал его, где-то там, в холмах.

Воздух пах холодом, далёкой водой и больше ничем. Не было ещё никаких живых процессов, чтобы придать ему привкус. Это изменится, знал Холт. Они были здесь, чтобы принести на Имир давно запоздавшую жизнь. Они собирались завершить труд Древних.

Он отступил в сторону, давая командам Гарм и Гембела начать сгружать оборудование по трапу.

III

Хеорест Холт, теперь старше, но всё ещё крепкий. Наблюдающий за первыми успехами Гембела: за растениями, что тот поднял из имирской пыли, — которая теперь становилась почвой благодаря органике, что они спустили на планету. За видами грибка и дождевыми червями, что все вместе пережили год, не увянув и не погибнув. Холт уже много раз поднимал усталый старый «Уршанаби» вверх и вниз по гравитационному колодцу, привозя технику, ресурсы и людей. Всё больше людей, преображённых из безымянного груза в отдельных человеческих существ. Но всегда так много ещё оставалось спящими, пока системы «Энкиду» медленно ветшали.

Глядящий вверх, в ночное небо с его единственной движущейся звездой; стоящий на холоде, хотя Эси и звала его войти. Иногда к нему присоединялась Гарм, иногда Гембел. Все они не вполне способные отсечь себя от того, откуда пришли. Не только от стремительной точки, какой был «Энкиду», но и — если знать, куда смотреть, — от одной из тех звёзд там, снаружи, что была солнцем Земли. Он мог возвращаться на ковчег так часто, как позволяла целостность челнока, но через ту пропасть переправы не было. Земля была потеряна для них навсегда.

Скатертью дорога, твердил он себе, пытаясь помнить лишь яд, и нехватку, и ужасный, затянувшийся конец долгой истории человечества на его родном мире, — но он не мог избавиться от Земли. Она была у него в костях, в крови, заложена в минеральном составе его зубов.

IV

Работа была такой медленной. Он почему-то воображал, как всё разом бросится в бытие — зелёный прилив по поверхности мира, — но это был кропотливый, тщательный труд. Гембела было не поторопить. Начинали они, живя прямо в самом челноке, затем — в горстке сборных сооружений, что едва тянули на звание зданий. Работали все, и очень уж мало было чем похвастаться. Дни оборачивались целыми сезонами, прежде чем первые зримые признаки перемен начали расцветать на чужой земле. Были отказы принтеров, и нормирование, и отчаянные полёты назад, на ковчег, чтобы спустить детали, а заодно и последние остатки пищевых запасов. Колония едва не умерла, так и не родившись. Холт спал подле Эси Арбандир, прижавшись близко ради тепла и утешения, и в тот миг, когда он проваливался в сон, он слышал сигнал — ровно так, как тот звучал для спускающегося «Уршанаби» на том первом подходе. Он взывал к нему из холмов, и он обещал себе, что отправится за ним на охоту. Когда-нибудь. Когда будет время. Когда работа будет завершена.

А не то он слышал другой сигнал — тот, что с орбиты. Замедляющийся ритм отчётов «Энкиду» о повреждениях, летаргическое биение сердец всего того груза, — и им он тоже обещал. Он вернётся за ними, когда-нибудь. Когда у них всё будет готово. Когда будет достаточно хорошей земли, налаженной под пашню, достаточно еды, достаточно всего. Он воображал себя стоящим перед собравшимся судом присяжных из оставленных позади, оправдывающимся, объясняющим все те разы, когда он летал на корабль и возвращался без них. Зачем везти нас с Земли лишь затем, чтобы бросить? Но ответа у него не было. Он знал, что у остального Ключевого экипажа те же мысли. И всё же он видел расчёты Гембела. Он не мог с ними спорить. Разбуди всех сейчас, разбуди хоть ещё двадцать человек сейчас — и все умрут с голоду.

V

Работы всегда было ещё, и Холту всё так же не хватало часов в коротком имирском дне, пусть даже те десять имирских лет, что минули, были короче земных. Изначальное отчаяние — просто попытка выцарапать себе опору — обратилось в долгую тягомотину логистики и администрирования, улаживания споров, распределения ресурсов. Теперь тут была целая деревня маленьких зданий из крупнозернистых плит, неказистых, но пригодных. Первые фермы давали урожай, пусть постоянные поломки техники и означали, что часть тяжёлой работы приходилось делать вручную. Солнечные коллекторы были подняты. Водоочистители работали, хотя они были едва ли нужны, учитывая отсутствие каких-либо враждебных бактерий вне содержимого их собственных тел. Все могли готовить, и мыться, и иметь свет, чтобы читать, когда сгущались вечера. Несколько лет тяжёлого опыта означали, что все они знали, как переживать двухразовые в год грозы, а также превратности жарких и холодных сезонов, что те обрамляли.

Они спустили с корабля ещё одну партию разбуженного груза, вновь раздвинув пределы своей способности содержать людей. Замысел, конечно, был в том, что в конце концов всё просто пойдёт в рост. Они смогут готовить всё больше и больше земли, и им будет нужно всё больше и больше людей, чтобы её возделывать, а число людей, которых они способны прокормить, будет расти ещё быстрее.

И Эси была беременна. Она была не единственной, но была первой. В ранние годы все очень тщательно следили, чтобы подобное не случалось, потому что времена были тяжёлые и такого рода осложнения были никому не нужны. Но эта дисциплина ослабла, и теперь она — со всеми медицинскими предосторожностями, какие Гембел сумел наскрести, — вот-вот должна была родить первого ребёнка, какого когда-либо видел Имир.

В этом крылась логистическая проблема, знал Холт, но что он мог сказать? Должен ли он был сказать собственной спутнице Нет? Должен ли был сказать самому себе Нет? И, поскольку ни того ни другого он сделать не мог, он уж точно не мог сказать Нет кому-либо ещё. Учитывая, что он капитан и что именно такой пример он подавал. Люди годами работали над тем, чтобы сделать Имир обитаемым. Они сошлись друг с другом. Они делали то, что люди делали всегда, ещё до того, как стали людьми.

У двери импровизированного родильного отделения Холт помедлил и поднял взгляд в вечернее небо, увидев ту стремительно бегущую звезду, что была его кораблём, и весь его груз; воображая, как они смотрят вниз, обвиняя его.

Кому из нас не дано жить, слышал он их вопрос, чтобы у тебя мог быть твой ребёнок? В этот хор добавятся ещё голоса, и ещё. И в следующий раз, когда он поднимется забрать новых рекрутов из груза, в списке будет меньше имён, потому что планета теперь производила собственные новые рты, которые надо кормить.

Предполагалось, что будет что-то лучшее, твердил он себе. Где была та надежда, что нёс тот сигнал? В один прекрасный день, уже скоро, он пойдёт и отыщет её.

VI

Однако он так и не отыскал — за все десятилетия. Лишь изредкие вылазки в холмы с Халеной Гарм, пока младшие из колонистов не начали поговаривать об этом как о его чудаковатой блажи. Будто никакого сигнала никогда и не было, — ибо кто слышал его теперь? Ничей радиоприёмник не примечал у себя древних пришельцев, или терраформеров, или кем бы это ни было. Он и Гарм охотились, пока не стали тихим посмешищем Приземления. А затем перестали — потому что кому охота быть таким? Невзирая на все эти поиски, они так и не нашли его. Не нашли и после того, как «Уршанаби» стал не более чем ржавеющим памятником в центре города, что они назвали Приземлением. Не нашли и после того, как он сложил полномочия в правящем Совете, уступив место Гембелу, потому что они больше в нём там не нуждались. Его труд был завершён. Он одолел время, и математику, и незаконченное терраформирование. Колония на Имире была кипучей суетой человеческой жизни — здесь, на мире в тысячах лет от дома.

Гембел когда-то толковал о той точке, где механизация пойдёт в рост, так что у всех у них настанут жизни лёгкости и рая, без нужды трудиться и прясть. Но этого так толком и не наступило. Зачаточная энергосеть всё ещё работала, по большей части. Отключения были спорадическими и краткими — пока что. Ущерб от бурь был поправим. И всё же им было ещё далеко до перехода в какую-либо автоматизированную, промышленную эпоху. Они не могли добывать достаточно сырья. У мира не было ископаемого топлива, ни окаменелостей, ни живой истории, чтобы умаслить им путь в золотой век роскошеств, дешёвой энергии и производства пластмасс. К тому времени, как его борода поседела, Холт чувствовал, что они подбросили колонию в воздух так высоко, как только могли, и теперь он наблюдал её в высшей точке её параболы. Быть может, если все они будут трудиться достаточно упорно, она выровняется и полетит. А может, вернётся вниз с грохотом.

И потому они трудились упорно. У них по-прежнему была вся сельскохозяйственная техника и удобства, хотя теперь ключевыми навыками были ремонт, а не производство. Там, где машины сдавали, дело сводилось к тяжёлому горбу — поднять и перенести, путь пешком. Или же, поскольку Гембел предвидел эту нужду, к использованию более дюжих пород свиньи, чтобы тянуть, волочить и возить.

О Земле он уже почти не думал. Его старческие сны были все о коротких годах и коротких днях Имира, о грозовых сезонах и новых фермах. Пока однажды утром он не пришёл в себя, глядя на своё длинноносое, длиннобородое лицо в зеркале, подравнивая непокорную бороду лезвием, потому что электрическая машинка не работала уже целую вечность, а починить её было ни для кого не в приоритете.

Мне осталось недолго, осознал он. Не то чтобы он не достиг многого за свою долгую жизнь, но эта одна вещь от него ускользнула. И потому он решил, что пора.

VII

Он собирался стать дедом. Второе коренное поколение Имира уже росло во чреве. Вот что в конце концов отправило его в его последнюю экспедицию в неведомое. В ту, из которой он не вернётся.

Он был стар и несколько лет назад сломал ногу, что до сих пор ныла. Спина болела, и зубы болели, и зимы были слишком холодны, а дождь слишком мокр. Обычное дело. Но он привёл колонию к тому, что теперь она чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы больше не нуждаться в его руке на штурвале.

Эси займётся делами в его отсутствие, решил он. Пора ему потешить себя. На склоне лет у него наконец появилось время.

Он поговорил с дочерью. Он вернётся до того, как придёт её срок, пообещал он ей. Ещё одно обещание в его жизни, которое на деле было просто произнесением слов в надежде, что события не выставят его лжецом.

— Ты придумала имя? — спросил он, а когда она не придумала: — Если будет девочка, ты могла бы назвать её Лифф. — Имя его собственной бабушки, с Земли. Он был стар, в конце концов, — обломок прошлого, что держится обеими руками, пока ветра времени тянут его за собой. Такого рода связь казалась почему-то важной.

Затем он отправился в холмы, без фанфар, лишь горстка тихих прощаний проводила его в путь. Он пошёл на охоту за тем, что говорило с ним, ещё когда он боролся с челноком за власть над его спуском, и что говорило с «Энкиду», пока тот висел на орбите.

Быть может, он его нашёл. Наверняка одно — он так и не вернулся. Быть может, когда он открыл истину, он уже не мог принести её домой, как персонаж из сказки.

Иногда истина — это яд, и никто не хочет приносить яд в свою семью.