Итак, Миранда.

Поскольку они предпочли явить себя как Миранда, у них было человеческое тело. Женское тело, спроектированное так, чтобы соответствовать тому образу самой себя, что хранился в памяти Миранды, чью личность они сейчас населяли. Они пробовали и другие лица. Раньше, когда биоинженерия была грубее, они брали по части тела то, что могли достать. Но, завидев не то отражение, они испытывали разъединение. Они могли быть Мирандой, погружёнными в роль глубже любого актёра-«переживальщика», — ровно до того мгновения, когда видели в зеркале не то лицо. Для человека это, может, и было бы неприятным переживанием, но у них вызывало раскол самости. Ибо между тем, чем они были на самом деле, и женщиной, которой они подражали, лежала целая пропасть, и быть Мирандой значило идти по канату меж этих полюсов без всякой страховочной сетки. Увидеть чужое лицо там, где полагалось быть лицу той запомненной женщины, разбивало всё их тщательно выстроенное внутреннее притворство. Они теряли того, кем им полагалось быть, и на поверхность всплывали инстинкты постарше. В итоге водоём их истинной природы, укрытый в выращенном в чане трупе, пожирал изрядный кусок мозга этого тела, обращая его во всё новых микроскопических исследователей, — прежде чем вспоминал, кем ему полагается быть и почему они так больше не поступают.

Лицо у Миранды было круглое, а тело — коренастое и плотно сбитое, шире человеческого среднего. У неё были большие тёмные глаза и чёрные волосы, которые — они помнили — она любила носить длинными и убранными назад. Они могли припомнить — будто сами при этом присутствовали, — каковы были предпочтения этой женщины, а также её настроения и удовольствия. Они воспроизводили их, ощущая эхо того счастья, и старались сделать его своим. Они просили Порцию расчесать им волосы и упивались сложными телесными ощущениями, что это порождало, и заёмными воспоминаниями, что оно пробуждало. Это было переживанием и приключением — ровно в той же мере, что и исследование космоса.

Порция была их другом и товарищем по экипажу — паучихой с телом размером с человеческую голову и отважным, бесстрашным нравом. Она была из тех, кто и глазом не моргнул — не то чтобы она, конечно, могла моргать, но портиидский эквивалент был защитным вскидыванием педипальп — при виде истинной природы Миранды. Всё больше становилось тех, кто научился доверять жизни бок о бок с Собеседниками и нодианским паразитом и даже отдавал себя во всё разрастающуюся библиотеку записанных личностей. Для Порции, любившей рисковать, это было равнозначно резервной копии её жизни и знаний — на случай, если с ней что-нибудь стрясётся.

«Шкипер» был судном небольшим и сейчас готовился принять новый экипаж — или, может, будущий экипаж — с планеты внизу, а затем отправиться в новое исследовательское плавание. Им предстояло первыми прибыть на нетронутый мир. Миранда ощущала, как внутри неё вздымается волнение при этой мысли, и это была и их жажда приключений, и любовь изначальной женщины к открытиям. В самом деле, для чего ещё пускаться во вселенную? Новизна была единственной великой валютой цивилизации, что развилась за пределы нужды копошиться и терпеть лишения. Сущность с Нода снедала такая жажда новизны с той самой поры, как она выглянула сквозь человеческие глаза и поняла, что мир, который она всегда знала, — не более чем капля воды. Миранда-Человек отвернулась от уютной жизни в кругу семьи и покоя на Мире Керна. Обменяла её на неопределённости межзвёздных странствий и жизнь, прожитую вне временны́х рамок какой-либо одной планеты, — сделавшись частью великой диаспоры искателей знания. Тот же самый дух привёл её к тому, чтобы даровать свою природу существам с Нода.

Одна центральная камера бо́льшую часть времени и составляла весь обитаемый простор «Шкипера». Само судно сейчас было по большей части крыльями — необъятными плёнчатыми полотнищами, обращёнными к местной звезде, чтобы впивать её энергию. В сердце этого мотылькового разлёта была бусина, и в этой бусине они все жили, работали и спали. Были, разумеется, и двигатели: как реактивного толка, что грубой ньютоновой силой перемещали их с места на место, так и придуманный Осьминогами движитель, который брал объём пространства вокруг них и проскальзывал сквозь вселенную быстрее, чем свет успевал пройти сквозь настоящее пространство. Корабль мог перекраивать себя, используя органическую технологию портиидского образца, — лепиться, почковаться и даже делиться, если требовалось. В нынешнем его состоянии была единственная центральная камера с личными нишами по краям, хотя настоящего уединения — с гулькин нос. Тяготения не было, так что стены были увешаны ремнями, тросами и петлями, что плыли и колыхались, как волосы русалок. Всякий, кто избирал эту жизнь, становился весьма привычен к невесомости. Тела вроде Мирандиного были изменены и спроектированы так, чтобы сохранять плотность костей и работу зрения, — населены ли они настоящими людьми или всего лишь чуждыми копиями.

Она сознавала, что для некоторых разница всё ещё имела значение. Точно так же, как на Мире Керна, вероятно, всё ещё оставались резервации людей, что не сделались Людьми и не могли свыкнуться с пауками в соседях. В великой диаспоре были Люди — да и пауки, и особенно многие из Осьминогов, у которых с нодианской микробной культурой была самая долгая история, — что косо смотрели на сущностей вроде Миранды. Этой Миранды, не изначальной. Ей не вполне доверяли, и это ранило, но с этим ей приходилось жить в надежде, что оно пройдёт. Ведь по самой своей природе она была вечной. Она была тем, что размножалось, росло и умирало за какие-то дни по человеческому счёту. Смерть, сделавшись постоянной спутницей, утратила своё жало. То, из чего она состояла, было эфемерным и мимолётным. И в то же время то, чем она была, могло длиться вечно, унося с собой столько иных умов, сколько доверят ей себя.

Когда-нибудь всё это может стать нами. Так говаривали другие представители её рода — то есть другие ипостаси её самой, что откололись в былые времена и оставались отдельными особями вплоть до того, как вновь сольются с более крупной колонией. Далёкое будущее диаспоры могло целиком уместиться в них — архивариусах и собирателях умов. Были Люди и прочие, кого именно это и снедало тревогой, кто не мог избавиться от опасений насчёт злокозненного заговора всё под себя подмять. Миранда, с заёмной точки зрения той Миранды, которой она подражала, могла это понять. А с точки зрения той твари, что сидела за заёмными глазами Миранды, она знала, что оно и могло так обернуться — и однажды ещё может. Но она не этого хотела и надеялась, что её предпочтения — разумный пробный камень для всего её вида.

Они все повыбирались из своих ниш, оставив уединённые исследования, игры или отдых, чтобы приветствовать новоприбывших. То есть — чтобы неизлечимо ими полюбопытствовать. Но, впрочем, к чему избирать такую жизнь, если не ради любопытства? Миранда заняла своё место среди них, встав возле изогнутой стены, на которой Порция — с её нынешней ориентации — сидела на середине высоты. Двое других членов экипажа из пауков были на дальней стороне. Давний товарищ Порции по злоключениям, Фабиан, был ещё одним другом Миранды. А вот старшая из самок на борту, Бьянка, держалась с ней настороженно и особняком. Миранда надеялась, что дело лишь в том, что их знакомство относительно недавнее. Бьянка была номинальным предводителем их экспедиции, хотя структуры командования у портиидов обыкновенно были паутинообразными и текучими — как и подобает тем, кто их сплёл.

Пол, крупный Осьминог, в данный момент испещрённый зелёным и бежевым, всё ещё наполовину сидел в своей нише, и кожа над его выпуклыми глазами топорщилась настороженностью. Он был ещё одним старым приятелем Миранды. Он и двое пауков служили вместе на нескольких кораблях — маленький кружок приятия, что заслонял её от худших откликов на её истинную природу. Она наблюдала, как извиваются и свиваются его щупальца. Его видоизменённые жабры раздувались и трепетали, искусственные выстилки просеивали кислород из воздуха. И, в силу того, кем она была, и даров, что ей достались, она могла прочесть мысли, что там таились. Эмоции, начертанные на его коже, указания и вычисления, выраженные сложными движениями его конечностей. Она была полиглотом, что понимал всякий способ общения как родной. И именно ей предстояло работать теснее всех с новоприбывшими, что вот-вот к ним примкнут.

Предпоследним членом экипажа был ещё один Человек — вернее, единственный настоящий Человек. Звали его Джодри, и они с Бьянкой прибыли вдвоём, как одна команда. Миранда знала, что с ним будет непросто. Когда их знакомили, не было сказано ничего. Он был учтив и профессионален настолько, насколько только можно пожелать. Но она уже распознавала признаки. У паука это была бы известная дёрганость в движениях, что переводилась в этакую обрубленную резкость речи. У осьминога это было бы начертано кричащими красками на коже, ведь скрывать свои чувства было усилием, на которое они редко тратили энергию. А вот у человека она высматривала поджатые губы, заминку перед всяким телесным касанием, нежелание толком встретить её взгляд — будто из страха перед тем, что можно разглядеть сквозь окна её зрачков. Джодри её не жаловал. Вернее, он страшился того, чем она была, и — надев свою Мирандину шляпу — она это прекрасно понимала. Миранда и сама некогда испытывала этот страх и отвращение. Когда она впервые постигла, что́ явилось с Нода, она пришла в ужас. Но она это переросла, и в конце концов приятие переросло в добровольное партнёрство. Она позволила скопировать себя в ту живую библиотеку. А вот Джодри всё ещё увязал в отвращении, и она не знала, чем ему помочь. Она могла лишь надеяться, что со временем его настроения обтешутся, а до тех пор они оба будут держаться профессионально.

Последним членом экипажа — последним членом всякого экипажа — была, разумеется, сама Аврана Керн.

Мир внизу, что стал предметом обширного изучения, — мир, который они вот-вот собирались покинуть, — был известен как Рурк. Прибывшие туда тысячи лет назад терраформеры окрестили его так, и нынешние его обитатели продолжали его так называть, потому что всё ещё говорили на узнаваемой разновидности того же языка, а также пользовались вычислительной системой, понятной системам самих исследователей. То есть той, к которой могла получить доступ всё та же Аврана Керн, бывший терраформер, всё ещё способная выудить кое-какие рабочие воспоминания о тех сгинувших временах.

Рурк был одним из того ожерелья миров, что культура Миранды разыскивала по ближним пределам галактики. У них была опись старых терраформировочных площадок — тех ровесников Мира Керна и Дамаска/Нода, куда изначальные земные звездоплаватели отправлялись перекраивать творение по своему образу и подобию. Одни из этих миров были бесплодны, другие яростно негостеприимны, потому что терраформирование пошло чудовищно наперекосяк. Третьи попросту не удавалось отыскать — прорехи в записях оставляли им лишь знание, что где-то там существует горстка миров, что могут таить жизнь земного происхождения. Или, если исходить из накопленных процентов, — вероятнее, не таят.

Рурк был иным. На Рурке была процветающая цивилизация, сохранившая великое множество того, чем были терраформеры. Это никоим образом не был тот мир, к которому терраформерам полагалось привести, но он выстоял — как выстоял и его народ. При определённом значении слова «народ» и определённом значении слова «выстоял».

Людей на Рурке не было. Однако был теоретически разумный вид, и, когда «Шкипер» и другие суда прибыли на орбиту и начали передавать сообщения, в ответ пришли образцово-хрестоматийные отклики. Буквально хрестоматийные — в точности как Аврана Керн пожелала бы, чтобы отвечали её подчинённые. Куда более хрестоматийные, по правде сказать, чем она сама могла припомнить. Обитатели Рурка, судя по всему, были бо́льшими пуристами, чем она.

Однако что-то было любопытным образом не так. Все отклики звучали настолько глухо-безупречно, что Миранда, среди прочих, спросила, не имеют ли они дело с ещё одним древним ИИ, неким сродным Керн процессом. Миранда, распираемая вопросами, вживлёнными в самые геномы её чуждых клеток, подняла тот момент, что жители планеты ни о чём не спрашивают. К ним явились пришельцы из иного мира, а они просто отбывают положенный ритуал.

«Шкипер» запросил разрешения отправить на поверхность посольство — запрос, который был официально рассмотрен и одобрен. Миранда и остальные спустились, ожидая холодных, мёртвых залов и безличного голоса, гулко отдающегося от стен, голограмм и сбоящих подпрограмм. Но никак не птичьего гнездовья.

Их встретили тысячи птиц. Ссутуленные чёрные фигуры, рассевшиеся в студёном, плотном воздухе, наполовину скрытые завесами летящего снега. Ни одежды, ни орудий при них. Ни единого человека. Одни птицы. Долгое время никто ничего не говорил — Миранда и Порция в дверях челнока, а Фабиан наготове, чтобы вытащить их оттуда, если что-то пойдёт не так.

А потом стая обрушилась на них великим хаосом крыльев, и они захлопнули двери. Но в итоге вся внешняя обшивка корабля оказалась облеплена галдящими, визжащими птицами, что ковыряли эту маленькую капельку-челнок, свирепо его исследуя. Часть его они раздирали, другие части — выдирали. Фабиан — не самый храбрый из пауков — отчаянно разослал призыв о помощи. Потому что теперь появились орудия, и некоторые птицы удручающе ловко управлялись с резаками и пилами.

Они пробыли в осаде большую часть суток. К её исходу их корабль был разобран на части — препарирован и разложен явно осмысленным образом. Птицы в две ступни ростом расхаживали парами вдоль рядов деталей, осматривая их и каркая друг другу. Другие приволокли передвижные терминалы и, похоже, записывали результаты своих разрушительных изысканий. Миранда и двое пауков были окружены каркающим, галдящим сонмом Врановых, что клевали и тыкали в них с превеликим интересом. Дроны, которые «Шкипер» спустил вниз, встретили ту же участь, что и корабль. Всё выглядело очень скверно.

Всё это тревожное время Керн — какая-то её часть — исследовала открытые ей вычислительные системы Рурка, а открыты были почти все. Птицам, судя по всему, было мало дела до безопасности. Всё было доступно и отперто для правки. Это привело к достаточно ясной картине происходящего, так что она смогла подчинить себе проектор и явиться собственной персоной — по крайней мере, в той персоне, что она помнила: угловатой, экзотического вида женщиной с белоснежной кожей и острыми скулами.

В течение следующих суток Миранда и остальные наблюдали, как птицы безупречно собирают их корабль обратно. Пары Врановых с разнообразными орудиями ломали голову над портиидской технологией, руководствуясь схемами, что предоставила им Керн. По сути, объяснила Керн позже, схемы — это всё, что им было нужно. Раз уловив закономерность, они сумели обратной разработкой воссоздать науку сами.

— Стало быть, гениальные птицы? — спросила её Миранда, и Керн потёрла свой бесплотный подбородок и сказала:

— Не факт, что они вообще мыслят.