Эпизод 7. Вероника. Мир ангелов

В субботу меня снова разбудили «Ангелы». В этот раз они выскочили из темноты на блестящих «Ямахах» и замерли на краю сцены. Загремел новый трек на английском You don’t need money to love me. Ангелы спрыгнули с мотоциклов и стали двигаться, почти не касаясь земли.

Я смотрела во все глаза и почти не дышала. Боялась спугнуть. Мысленно я в мотоциклетном шлеме и потрясном красном комбинезоне повторяла один в один каждое их движение. Сердце разрослось, заняв всю грудную клетку, и стучало так, что уши закладывало.

Дженни словно поймала мой взгляд. Она вдруг подбежала к самому краю сцены и подмигнула мне.

«Ты должна хотя бы попробовать. Даже если никто не поддержит. Даже если страшно. Ты должна сделать это через не могу».

От неожиданности я зажмурилась, и кадр оборвался. Резко присела на кровати – и от перепадов давления что-то перекатилось в голове. Ангелы зовут меня… неужели этот сон будет мучить меня всю жизнь… или я когда-нибудь реально смогу к ним приблизиться?.. Я поспешно натянула шорты и, вскочив с кровати, уселась за ноутбук. Набрала в поисковике «Южная Корея… мифология… сны». На экране мелькали древние корейские божества от сотворителей мира до драконов-имуги, а потом вдруг появился баннер с прорицательницей Тхеджагви – на вид девочкой лет десяти в ярко-бордовом ханбоке Чосонского периода. Я зависла на секунду – она как будто парила в воздухе, а глаза, как живые, уставились прямо на меня!

– Это кто еще?

Я вздрогнула – видимо, настолько увлеклась, что не услышала, как в комнату вошла мама. Она стояла за моей спиной и озабоченно вглядывалась в экран.

– Да это… ты же знаешь, что я увлекаюсь Кореей… гуглила про корейские мифы, – принялась поспешно объяснять я, – а это корейская прорицательница, она покровительница всех женщин и девочек, спасает их от болезней…

– …Спасает от болезней? – Мама криво улыбнулась.

Я открыла было рот, чтобы рассказать, кто такая Тхеджагви, но мама уже, махнув рукой, отвернулась от экрана и озабоченно дотронулась ладонью до моего лба.

– Ты не заболела? Или опять твое «лирическое настроение»?

Жаль, что я не успела сменить выражение лица на «нормальное» – если такое у меня хоть когда-нибудь вообще было…

– Иди уже, в музыкалку опоздаешь.

Мама терпеть не могла мое мечтательное состояние. Заметив его, она тут же пыталась занять меня чем-то «полезным», как будто мечтать или грустить было плохо. Мама словно видела в этом какую-то опасность. Возможно, боялась, что отец невовремя зайдет: на него такое мое лицо действовало как красная тряпка на быка. Я подумала о том, что, возможно, мама таким странным образом меня спасает…

Я собралась уже выйти из комнаты, как вдруг мама обмякла и осела на кровать. Одной рукой она схватилась за живот, второй – за правый бок.

У меня мурашки побежали по спине.

– Мам… опять почки?!

Мама слабо кивнула, и я побежала на кухню.

Когда я вернулась со стаканом воды, маме немного полегчало. Она все так же сидела на кровати, но уже выпрямилась и дышала не так тяжело.

– Может, скорую? – Я заметила, что мама все еще держится за живот.

– В живот отдает… – слабым голосом проговорила она и отвела глаза. – Это почечная колика, сейчас еще ничего, а бывает совсем… Придется удалять камни – ложиться на операцию. Я уже записалась, жду квоту… Как же я боюсь оставлять тебя дома с отцом – вдруг он опять… в запой уйдет…

Меня обожгло изнутри: нужна операция, а мама боится оставлять меня одну с отцом!.. Ну разве это равнозначно – она же может умереть!

– Мам, ну, ты что! Ложись на операцию – не выдумывай, пожалуйста… – Я пыталась говорить спокойно, хотя внутри у меня все вибрировало от жалости и страха за нее.

– Я лягу… – Мама очень серьезно взглянула мне в глаза и дотронулась до плеча. – Ты помнишь, что у нас с отцом есть семейный вклад? Логин и пароль я тебе передавала, это я так на всякий случай…

Я кивнула, чтобы она не нервничала, но меньше всего хотела думать о таком исходе всерьез. Уговаривать маму поменять свое мнение было бесполезно: я знала, что если она не хочет что-то обсуждать, то будет просто молчать. А ее холодное молчание с детства было для меня страшнее ядерной войны.

Я совсем сникла. Оделась, собрала сумку и нехотя вышла из комнаты.

В музыкальную школу я ходила готовиться к поступлению в консерваторию. Со мной в группе было еще около десяти девчонок. Все, кроме меня и Венеры, – увлеченные музыкантши, мечтающие покорять концертные залы.

Венерка встретила меня у порога школы. Когда я подошла, она убирала в сумку небольшую штуковину. Я удивилась.

– Ты куришь, что ли?

– Ты этого не видела, – заговорщически подмигнула мне Венера и, засунув в рот жвачку, махнула в сторону двери: – Пойдем!

Венера – татарка. Ее семья переехала в Москву четыре года назад из Нурлата – татарской деревни где-то на Волге.

Мать Венеры носила платок, отец работал в семейной фирме по производству пластиковых окон, а Венерка с братом ходили в татарскую школу с вывеской «Рахим Итыгез! Добро пожаловать!» над неприметным бетонным крыльцом. Мы с Венеркой познакомились в музыкалке, когда она подсела ко мне за парту, чтобы списать первый диктант по сольфеджио, – позже она призналась, что по моему серьезному лицу решила, что я наверняка отличница. Я и правда в начальных классах очень сильно старалась и всегда давала Венерке списывать – ведь она была моей единственной настоящей подругой среди девчонок.

Я обожала Венеркино имя, хотя оно ужасно ей не подходило. Девушка с именем Венера должна быть безупречной красавицей с длинными волосами и огромными грустными глазами. Венерка же была невысокой, с быстрым взглядом круглых карих глаз и как будто все время посмеивающимся ртом. Она часто улыбалась, за что нравилась учителям и родителям одноклассников, но за этой улыбкой много чего пряталось.

– Ненавижу и хор, и сольфеджио… самые бесполезные занятия! Как будто кто-то из нас реально станет певцом! – возмущалась Венерка. – Ну, только если ты…

– Уж, конечно, я-то обязательно… – невесело ухмыльнулась я.

– Ты по крайней мере в ноты попадаешь, и голос у тебя мелодичный. И диапазон большой.

Если честно, это была правда. Я любила петь, и мой голос мне, в отличие от всего остального, даже нравился.

– Зачем ты ходишь в музыкалку? Тебя-то никто не заставляет. – Я завидовала подруге: у нее был выбор, которого я сама никогда не имела.

– Чтобы родителям было приятно: они сами всегда мечтали музыке учиться, – с самодовольной улыбкой ответила Венерка. – А будут довольны, побольше денег на праздники подарят, разрешат в деревню одной на выходные ездить…

– Родителей обманывать, чтобы в деревню поехать? И зачем тебе туда? – снова не поняла я.

– Тихо, тс-с-с… – Венерка показала пальцем на нашу училку по сольфеджио, которая как раз входила в школу.

Начался долгий, унылый диктант по сольфеджио. Я мучительно напрягала слух, пытаясь отгадать музыкальные интервалы – от грустных мыслей о болезни мамы голова совсем не варила, а все звуки смешивались в сплошной бессмысленный музыкальный винегрет. К концу занятия мне просто хотелось, чтобы это мучение побыстрее закончилось. О том, что скажет отец, когда я принесу тройку, я старалась сейчас даже не думать.

Обернувшись на соседнюю парту, я заметила, как Венерка стремительно обменивается шпаргалками с соседкой. Мне бы столько рвения и мотивации…

– Успела что-нибудь? – спросила меня подруга, когда после диктанта мы вышли из школы.

– Кое-что… надеюсь, будет не два… – уклончиво ответила я.

– Если бы у меня был отец как у тебя, у меня было бы «пять», – задумчиво проговорила Венера.

У меня сразу заныла голова.

Еще в детстве я узнала об отцовском методе моего воспитания – кнутом и пряником, услышав разговор родителей: отец внушал маме, мол, меня надо «нормально воспитывать», чтобы из меня «что-то получилось». Довольно скоро я расшифровала, что это значит. Правда, никак не могла взять в толк, почему отцовский «пряник» был почти неотличим от «кнута».

Тогда мама ему еще ответила, что меня нельзя «пережимать», что однажды я могу взорваться, как было когда-то в детстве. Но разве его это могло остановить?..

Однажды, после окончания учебного года в музыкальной школе на все «пятерки», отец повел меня в парк аттракционов. Я жутко волновалась, но и радовалась тоже: вот это настоящий подарок на окончание года!

В парке все крутилось и летало. Помню, что у меня даже дух захватило от восторга – хотелось попробовать все и сразу. Вдалеке я заметила удивительную штуковину, которая изгибалась в воздухе и призывно блестела на солнце. К ней, смеясь и шумя, стекались родители с детьми.

– Папа, пойдем туда! – потянула я отца за рукав.

Отец с сомнением поглядел на меня.

– Точно? Осилишь с первого раза?

Конечно, я в тот момент не понимала, на что подписываюсь, но аттракцион выглядел слишком притягательно.

Отец потащил меня сквозь толпу, и мы встали в конец длиннющей очереди. Только подойдя поближе, я поняла, что этот аттракцион – громадная американская горка – то улетала в самое небо, то устремлялась вниз под прямым углом. Люди, привязанные ремнями, неслись на аттракционе, как мне показалось, с животным страхом на лицах, но уже ничего не могли поделать. Я застыла у парапета, не в силах идти дальше. Футболка мгновенно прилипла к спине. Мне казалось, что, как только я сяду в кресло, у меня сразу же остановится сердце, я умру и больше никогда не увижу маму…

Я ногтями вцепилась в металлическое ограждение, не двигаясь с места. Отец нетерпеливо схватил меня за руку:

– Идем скорее, наша очередь! Что с тобой?!

Он злился и вот-вот начал бы визжать, но я не могла ему ответить. Почему-то казалось, что, если я открою рот, отцу удастся отлепить меня от забора, и тогда все, конец…

Через мгновение отец по-настоящему взбесился: он обхватил меня обеими руками и, с силой тряхнув, оторвал от ограждения. Сердце у меня ушло в пятки, и я зажмурилась от ужаса. Пока меня сажали на сиденье и привязывали ремнями безопасности, я не открывала глаз и едва могла дышать.

– Ты чо-окнулась, что ли? Зачем мы эту очередь выстояли?! Я тебе говори-ил!!!

Напряженно зарычал мотор, и я ощутила, как механизм подо мной медленно приходит в движение. Отец с силой потряс меня за плечо, и я с трудом разлепила один глаз. Ужас…

– Я боюсь, папа!

Подо мной была пустота, гул нарастал, и я с ускорением помчалась в пропасть. Мое тело словно сжалось в маленькую черную точку.

«Вот бы отключиться и не чувствовать ничего больше…»

Когда я уже решила, что мучение никогда не кончится, аттракцион вдруг остановился. Медленно-медленно, а потом все быстрее и быстрее он начал двигаться в обратную сторону, назад. К горлу подкатила противная тошнота, сознание погрузилось в вязкую серую вату… А дальше я ничего не помнила.

Открыв глаза, я обнаружила над собой работника аттракциона, который испуганно совал мне под нос что-то пахучее. Рядом громко кричал отец.

На ватных ногах я сошла вниз по лесенке. Эхом до меня доносилось отцовское:

– С бабами ни о чем нельзя договориться! Надо же было такой ерунды испугаться! Как трусиха последняя!

Только спустя годы я узнала, почему мама тогда не пошла с нами: она до дрожи в коленках боялась высоты.