Эпизод 3. Вероника. Достойна жить

В восемь лет я уже знала, что некрасивая. Это было несложно понять. Достаточно было просто научиться распознавать палитру окружающих меня взглядов: скрыто-сочувствующий – со стороны мамы, досадливый – от папы, удивленные – от обычных прохожих. Ну, конечно – у нормальных симпатичных родителей девчонка с уродскими раскосыми глазами. Добавьте к этому полное отсутствие друзей в школе… А откуда им взяться у такой страшилы?!

Все это значило, что я должна была учиться. Учиться, чтобы хоть как-то компенсировать свое уродство.

Пятницу, когда мне стукнуло двенадцать, я запомнила отчетливо, хотя она была самым обычным днем. Не то чтобы в другие дни отец вел себя со мной по-другому.

Я вернулась домой вечером с тупой головной болью. С грохотом бросила набитый учебниками рюкзак на пол и рухнула на диван. Спустя минуту вытащила из-под матраса учебник корейского языка – может, успею, пока никто не видит, доучить алфавит…

За дверью послышались шаги отца. Вскочив, я едва успела сунуть учебник обратно под матрас, подлететь к пианино и раскрыть ноты на последнем уроке. Отец без стука толкнул дверь и подошел к инструменту.

– Ну, што-о? Как успехи-и? – поинтересовался он, наклоняясь ко мне и знакомо вытягивая окончания.

У меня засосало под ложечкой: ни к чему хорошему такие расспросы никогда не приводили. Я опустила голову и неопределенно кивнула, стараясь не смотреть отцу в лицо. У моего носа мелко дрожали тонкие пряди его грязных склеенных волос, и я инстинктивно отдернулась.

В свои сорок два года отец продолжал носить длинные волосы, как в молодости. Тогда, судя по старым снимкам, его пряди были красивого темно-каштанового оттенка и упругими волнами спускались к плечам. Сейчас же они превратились в редкие, мышиного оттенка, замызганные патлы, висевшие по сторонам грубых тяжелых скул. При их виде к моему горлу подкатывала тошнота.

Но отец ждал ответа, и поэтому я чуть слышно процедила:

– Хорошо…

– Хорошо, да хорошо-о, да ничего хоро-о-шего, – нарочито радостно пропел он, принимаясь листать тетрадку с моими диктантами по сольфеджио.

Я догадывалась, что отец уже почти ничего не помнил из своих занятий в музучилище и не мог указать на мои ошибки, но сразу никогда от меня не отставал. Вот и сейчас: пролистав тетрадь до последней страницы и бросив ее на стол, отец патетически развел руками.

– Ну что можно поделать, если твой отпрыск, родная кровинушка, ничего от тебя не взяла? Ни таланта, ни усидчивости?

Я склонилась еще ниже к клавиатуре.

«Главное – ничего не отвечать, не сопротивляться, будет только хуже…»

Стараясь не вслушиваться в слова отца, я старательно считала про себя до ста на корейском. Я учила язык по учебнику и онлайн втайне от отца – знала только мама. Закрывая ноутбук, всегда чистила кэш – даже если отец залезет, ничего не сможет выяснить.

– Та-ак! – Отец вдруг остановил свои разглагольствования. – Ты договорилась с Галиной Борисовной, что будешь заниматься фортепиано все лето?! – Голос его сорвался на фальцет, и сердце у меня ушло в пятки.

«Ну все, я попала…»

Мне захотелось поскорее убежать из комнаты, исчезнуть, провалиться сквозь землю… Я попыталась выскользнуть из-под руки отца, но не тут-то было. Он нажал на мою кисть, пригвоздив ее к инструменту, отчего клавиши издали долгий жалобный звук, и навис надо мной своим костлявым, жилистым телом.

– Я договорюсь, еще неделя есть, – поспешно пропищала я.

Мне нужно было только, чтобы меня освободили, выпустили отсюда: ради этого я готова была наврать что угодно.

– Конечно, договоришься… – ядовито подтвердил отец и задышал мне прямо в ухо. – Прекрати-и мне врать, лентяйка! Поняла?! Не для того я всю жизнь положил на твое образование: костьми лег – устроил тебя в лучшую английскую школу, где одни мажоры учатся! И в музыкальную… Ходишь там в потолок плюешь пока отец пашет… – чтобы ты мне голову морочила?!

«Только ничего не говорить, выдержать, скоро это закончится…»

Мое сопротивление только придало бы отцу сил, и тогда его истерики хватило бы до полуночи. Это было бы нестерпимо.

Я сжималась в комок, чтобы ничего не слышать, не видеть, не ощущать.

– Тогда завтра расскажешь про свои у-спе-хи, – уже спокойнее отчеканил он. – Давай занимайся.

Дверь моей комнаты захлопнулась, и я наконец смогла перевести дух. На сегодня, кажется, все. В моей голове зазвучал последний трек «Ангелов» – все, теперь можно расслабиться…

Когда мне исполнилось семнадцать, все мои одноклассники и даже приятели из музыкальной школы уже вовсю попивали пиво за школой и оставались друг у друга на ночевки.

Однажды во время завтрака, воодушевленная чужими примерами, я подняла глаза на отца. Оценив его настроение как удовлетворительное, я решила, не откладывая (чтобы не испугаться), сказать ему что-то очень для меня важное. Я знала, что отец будет против, но он же любит меня, он хочет для меня лучшего и когда-нибудь, наверное, сможет понять…

– Пап… Я кое-что хочу сделать… Могу я больше не готовиться поступать? Я не хотела бы… в консерваторию…

Сначала мне показалось, что я проговорила все это про себя, не осмелившись все-таки сказать вслух. Отец продолжал жевать гренки, не глядя на меня. Однако мама, суетившаяся у плиты, вдруг перестала греметь сковородкой. Она обернулась ко мне с выражением паники на лице, и я поняла, что голос мой все-таки прозвучал. Краска прилила к лицу, но, собрав остатки энтузиазма, я вяло продолжила:

– Пап?

Отец посмотрел на меня. На его лице читалось огромное изумление. Театральным жестом он поднял руки к потолку и потряс ими, будто взывая к небесам.

– Я думал, мне показа-алось… Ты сама-то слышишь себя, глупая?! Стать учителем музыки – это достойная профессия, но на это надо жизнь положить… а ты себе о чем думаешь? На рецепции отеля собралась всю жизнь задницей вертеть?!

– Ну, почему сразу задницей?! – Вырвалось у меня. – Почему – всю жизнь? И подработать в отеле – не стыдно!

У меня пар пошел из ушей: в такие мгновения я ненавидела отца – почему весь мир надо делить на «крутить задницей» и скучное занятие, от которого скулы сводит?! От напряжения вспотела спина.

– …Вот и я о чем… Слышала, мать?! Ей нормально, ее не смущает… – с отвращением, не глядя на меня, обратился он к маме.

Боковым зрением я заметила, что мама пытается что-то сказать. Она шевельнулась у плиты и чуть слышно проговорила:

– Вероника, успокойся, тебе как вожжа под хвост попадет!.. не нервируй нас с папой, у меня аж сердце защемило…

Она подошла к отцу.

– Не надо… ты же ее знаешь – она с детства такая, то тихая-тихая, а потом – как взбесится!..

Внутри меня что-то ухнуло вниз и разбилось на тысячу кусочков. Дальше я почти не слушала. Ничего нового. В сотый раз монолог отца – про ответственность, про уважение к родителям и про то, что те, кто не доделывает ничего до конца, – слабаки.

Я молча поднялась из-за стола и поплелась в свою комнату.

В узком коридоре меня внезапно как током дернуло: показалось, что рядом кто-то есть. Серая тень будто отделилась от стены и встала передо мной. Я машинально обернулась к большому пыльному зеркалу. Мне никогда не нравилось на себя смотреть, но сейчас из зеркала смотрела будто… даже не я. Кто-то еще более серый, блеклый, с дурацкими узкими глазами. Откуда он вообще взялся – этот чертов разрез глаз! Мне стало мерзко. Если бы не родители на кухне, я бы со всей силы бахнула кулаком себе в лоб. Но вдруг они услышат…

Перед сном в мою комнату зашла мама. Я лежала на кровати и тупо пялилась в стену, хотя хотелось биться о нее головой. Услышав скрип двери, я попыталась быстро укрыться одеялом и прикинуться спящей, но не успела.

– Вероника, я вижу, что ты не спишь. Повернись ко мне.

У меня защекотало в животе: я не любила, когда меня ловили на вранье, особенно мама. Я быстро повернулась и села на кровати.

– Мам, только не говори, что я зря расстроила папу!

Мама тяжело вздохнула.

– Ну, если знаешь, зачем расстраиваешь? – Мамины слова прозвучали жестко, и я почувствовала себя очень плохой. – Ты же знаешь, что это папина больная мозоль! Что он три раза поступал в консерваторию! Если б он только мог стать пианистом… В нем же такой талант погиб!

Я молча сидела, уставившись на свои колени. Не знала, что говорить. Что бы я ни сказала, это ничего бы не изменило. Я в очередной раз разозлила отца. Испортила настроение маме. Я заранее ненавидела консерваторию, в которую они заставят меня поступать после музыкальной школы. И я должна буду в нее поступить, чего бы мне этого ни стоило.

Подняв голову, я наткнулась на мамину мученическую гримасу: глаза остекленели, а губы собрались в дрожащую гармошку. Рукой она вцепилась в правый бок с такой силой, будто побелевшими пальцами собиралась вырвать его из тела.

– Мам, больно тебе? Что у тебя болит-то? – испугалась я.

– Принеси баралгин, – одними губами прошептала мама, и я тут же вскочила с кровати и побежала на кухню.

Когда я вернулась через минуту, застала ее в положении полулежа на моей кровати: она скорчилась в позе младенца, все так же держась за бок. Кое-как приподнявшись, проглотила таблетку и со стоном опустилась обратно на простынку.

Мне стало ее жаль. Почему всегда, когда я хочу что-то сказать родителям, все получается ужасно…

Спустя несколько минут мама с усилием приподнялась на кровати.

– Это почки… не волнуйся за меня. Лучше подумай о том, сколько папа для тебя делает – сколько мы за школу твою английскую платим!. Эх!..

Я промолчала – сердце бешено стучало, мне было очень стыдно. Мама встала, придерживаясь за матрас, и направилась к двери. У выхода она обернулась ко мне, как будто собираясь что-то сказать, но потом безнадежно всплеснула руками и шаркающими шагами вышла из комнаты. Я натянула одеяло на свое красное от стыда лицо и отвернулась к стене.