Буду весел я до гроба,

Удалая голова[4].

Осип не злился на свою названую старшую сестру. Как можно? Она спасла его жизнь, которая должна была закончиться одним промозглым февральским днем среди слякоти и крови. Даже носила кольцо, которое он ей однажды преподнес в годовщину своей смерти. Себе он купил такое же – в пару с ней. Этим вечером перстень, как обычно, блестел на его руке, в которой трепетал веер игральных карт.

В трактире «Волк» в Никольском переулке ламп было мало – экономили на электричестве. Они здесь были и не к месту. Марево табачного дыма разделяло столы белесыми ширмами, пропитывая своим запахом одежду посетителей, будто ставя на них клеймо. В этом таинственном полумраке червовый валет ждал свою даму, и вот они уже сливались в танце, поднимаясь вместе с клубами дыма все выше и выше, туда, где Осип никогда не был. Здесь же и пиковая, которой пугают детей, что лишь дева в вечном трауре, встречающаяся к несчастьям и горестям. Крести, подобные тем, что блестят на куполах, под которыми ему не приносить клятвы, бубны – деньги, текущие красной рекой, питающей чернозем. Туз в рукаве да шестерки и ни одной дамы – вот и все, чем располагал молодой человек в этот вечер, но и этого было вполне достаточно. Его друг детства Сенька думал так же.

– Чего улыбаешься, Осип? Али дамку козырную надыбал?

– Все-то тебе дамы да дамы, Сенька, надо бы быть посерьезнее.

– Не все такие везучие, как ты. Старшая сестра неожиданно объявилась, приютила, обогрела. Взять в толк не могу, отчего ты все еще с нами якшаешься. Мог бы у своей Агаты Львовны денег свистнуть. – Арсений знал его чуть ли не лучше, чем самого себя. Он помнил, что в детстве у Осипа волосы были светлее, что родинок было меньше, что почти незаметная рытвинка под бровью – от ветрянки, а также что никаких родственников у него не было, имя дали ему в детском доме, а вся его любвеобильность – издержки воспитания. Осип с самого детства был очень красив и даже мил, пока не открывал рот. Громкий, улыбчивый, он питался любовью воспитательниц и зачастую избегал наказания, хотя почти всегда был зачинщиком всяких шалостей, драк и краж. Тот, кто сидел сейчас напротив, не был прежним Осей, и Арсений никак не мог взять в толк, что именно произошло и отчего было так необходимо что-то скрывать от друга, с которым прежде делился всем вплоть до последней крошки.

– Перестань. Я уже говорил, что никогда денег у нее не возьму.

– Ой-ой-ой, да ты размяк. У классных дам в приюте брал, у девушек на базаре – тоже, а у Агаты Львовны – ни-ни.

– К чему мне обижать свою благодетельницу, когда у меня такой невезучий друг. Вот тебе на погоны.

– Специально держал шестерки, чтобы надуть меня! Какая же ты шельма, Осип Львович!

– Ты даже не представляешь.

Шестерки он специально не собирал. Первую никак не мог выкинуть, а вторая была предпоследней картой в колоде. Осип вообще никогда не понимал людей, которые запоминают все выбывшие карты, придерживаются какой-то стратегии… Какой смысл играть, если знаешь, каков будет исход? В этой жизни у него не было в планах ничего, кроме веселья. Говорят, что удача снисходительна к таким, как он, и молодой человек отчаянно верил в это.

Послышался треск. Вот незадача! Рядом с печью уже были сложены обломки приговоренных в очередном бою стульев, а завсегдатаям все мало – вновь решили пустить в расход целые. То, что начали двое, обычно охватывает и всех остальных. Многие сами бросаются в омут с головой, других подхватывает опасное течение. Бьется стекло, трещит дерево, разлитая выпивка впитывается в пол вместе с кровью. Во время своей недолгой смертной жизни Осип тоже любил драться.

Агата называла это плебейскими привычками, но ее стерильно чистый мир богатства никогда бы не смог сравниться с пьянящей смесью хмеля и металла в воздухе, когда стены еле сдерживают человеческий вихрь ярости и веселья одновременно. Когда сплетается светлое и темное, смех и крики. Здесь никто не заметит, как один не очень высокий молодой человек, зажав своей жертве рот, вцепится в шею и будет наслаждаться самым пряным рубиновым вином, которое только может предложить трактир. Потом он юрко нырнет в месиво рук и ног, на ходу вытирая рукавом порозовевшие губы, отвесит кому-то пару случайных тумаков и, с красными от духоты и удовольствия щеками, упадет в объятия прохладной ночи.

Вдвойне приятнее наслаждаться последними теплыми вечерами, когда рядом такой же раскрасневшийся, слегка потрепанный друг. Сенька, выскочивший из трактира вслед за приятелем, даже не представлял, что именно они празднуют, но разделял с Осипом тот редкий момент, когда неожиданно воздух начинает пахнуть небывало сладко, а дома и деревья вокруг окрашиваются в оранжево-розовые цвета догорающего заката. Было так хорошо, что Осип не мог понять, отчего другу еще засветло не терпелось оказаться в унылой комнате, которую приходилось делить с такими же не знавшими денег людьми.

– Каждый вечер она вывешивает белье на ночь. – На балконе, огороженном хлипкой фанерой и остатками чьей-то крыши, стояла девушка. Вот забава, такая же рыжая, как Сенька.

– А ты смотришь на белье ее мужа… Ай! – Осип отпрыгнул в сторону: тычок локтем пришелся ему прямо под ребра.

– Нет у нее мужа. Это панталоны ее бабушки.

– Какова красота!

Рука Осипа привычно потянулась к дикому винограду, обвивавшему похудевший косой забор из дырявых дощечек. Его лоза закручивалась, подобно кудрям молодого человека, а плоды были столь же темны, как его глаза. Рот наполнился кисловатой сладостью.

– Тьфу! – Маленькие косточки полетели вниз. Сенька же был слишком занят своей нимфой у бельевой веревки. Его губы слегка приоткрылись, и этого было достаточно, чтобы Осип смог закинуть приятелю в рот пару мелких виноградин.

– Осип! Ты совсем сдурел? – взвыл Сенька.

Прекрасная дева в поношенном, но чистом платье наконец обратила свой взор вниз. Вот только за ее спиной уже стояла грозная хозяйка панталон.

– Дашка, ну чего ты копаешься? – Проследив за взглядом внучки, она прямо-таки подпрыгнула от злости. – Ах вы, шалопаи негодные! Кто вам разрешал чужой виноград есть? Вы из какого двора? А ну-ка пошли вон! Я найду на вас управу…

Старушка подхватила корыто – бывалые воришки почувствовали: дело дрянь. В следующее мгновение разгневанный громовержец низверг еле остывшую воду наземь. Сенька успел забежать в подъезд, Осип же, смеясь, перемахнул через забор и выглянул из-за него.

– На Богатяновской открылася пивная! – затянула торчавшая над виноградом голова.

– Там собиралась вся компания… – подхватил в темноте подъезда Сенька.

– Черти окаянные! Да вы замолчите сегодня или нет?!

* * *

– Куда изволите? – Извозчик оказался именно там, где нужно. Запамятовав неприятное дневное путешествие, Осип вновь не обратил внимания на цвет бляхи. В разгоряченном состоянии его мог дурачить кто угодно, а он и рад развлекать плутов, среди которых был не самым последним человеком.

– На Бардачную!

Бардачная, она же Черняевская, она же Восточная, представляла собой цветник, не вянущий ни промозглой осенью, ни морозной зимой. Улица так и манила запахами масел и духов, доносящимися из приоткрытых окон, на подоконниках которых кое-где сидели мечтающие нимфы. Осип, несмотря на растущие доходы, всегда был вхож лишь в один дом со средними расценками. И из всего обилия благоухающих цветов он выбирал чаще всего один и тот же.

– Добрый вечер, Евдокия.

– Добрый, Ося.

Как всегда, он аккуратно взял ее под локоть, как светскую даму, и повел вверх по лестнице, которая, казалось, все сужалась и сужалась, – в комнату, где бывал практически каждую неделю. В этот раз их неспешное восхождение прервал мужчина, которого Осип видел впервые. Слишком хорошо одетый для публичного дома со смешными расценками, слишком быстро покидавший обитель жриц Афродиты, он завладел вниманием юноши, но ненадолго.

Стоило двери закрыться, как Осип приподнял холодной с улицы рукой подбородок девушки и поцеловал ее в губы. В первую встречу Евдокия со страху отскочила и чуть не покатилась с лестницы – из того небольшого количества клиентов, что она имела, только этот вел себя подобным образом. Ее глаза прикрывались, огни ламп с приглушенным светом меркли и сливались, когда его поцелуи спускались ниже и острые зубы вонзались в мягкую плоть, срывая с уст громкий вздох.

– Ося, зачем ты каждый раз так скоро уходишь, если платишь за всю ночь? – Этот вопрос звучал так часто, что он перестал отвечать. Просто как-то тоскливо смотрел в ее глаза, в которых его отражение походило лишь на призрак мальчишки, что в первый раз переступил порог этой комнаты. Потом он всякий раз отворачивался и больше не глядел на нее, пока не уйдет.

– Доброй ночи, Евдокия.

Стоило ему исчезнуть в темноте коридора, как Евдокия зарывалась лицом в подушки, чтобы никто не слышал горького плача. Осип был таким красивым, добрым и нежным, что мысль о его неминуемой утрате причиняла больше боли, чем неотесанные мужчины, которые не смогли позволить себе публичные дома получше. Она знала, она чувствовала – скоро наступит день, после которого он не вернется, и последний нежный лепесток ее души сгниет, разлагаясь среди всеотравляющих жестокости и разврата.

Осип же, к сожалению или счастью, не ощущал ничего, покидая последнее место, где его знали еще до смерти, где сам он помнил все вплоть до количества ступенек, высокого порога и цвета балдахина над кроватью. Он шел пешком, вдыхая свежий воздух, с каждым днем наполняющийся запахами осени, и думал, как вернется в магазин, прошмыгнет мимо высоких деревянных стеллажей, цокая башмаками по плитке, напоминающей шахматную доску, погладит кошку Мэрилин и спросит у Агаты, как она отужинала.

* * *

Фонари погасли. Теперь в ночи светились лишь полумесяц, нависший над городом угрожающе острым, холодным серпом, и глаза Агаты, переливающиеся, словно только что отчеканенные монеты. Подобно остальным хищникам, вампиры предпочитали охотиться в темное время суток. В ночной прохладе наслаждаться приемом пищи было гораздо приятнее, а скрывать маленькие преступления – легче. Тем не менее для представительниц женской нечисти имели место определенные препятствия. Вид юной девушки без сопровождения в это время наводил мужчин на некоторые мысли, а иногда и побуждал к действию. Все это было в высшей степени омерзительно, поэтому обычно Агата и Осип ужинали вместе, как и подобает странной, не совсем полноценной семье. Этим же вечером поганец променял охоту с ней на увеселения и откровенно разозлил названую сестру. Про себя пожелав ему проиграть в карты все, что он нагреб сегодня на улице, она еще раз окинула взглядом переулок и прислушалась: совсем рядом раздавалось чье-то мерное сердцебиение, заставляющее ее поджилки трястись в предвкушении. Почти сразу же последовало разочарование: в воздухе витал кислый запах перегара.

– Доброго времени суток, любезнейшая из дам, сколько, ик, стоит нынче, ик, за ночь? – Наученная горьким опытом, она хотела пройти мимо. Страха не было. Один слабый мужик в угаре едва ли мог ей навредить, Агата лишь желала избежать столкновения. Пьяница, вероятно, не особо хотел оставаться в добром здравии. Прежде чем девушка успела сделать несколько шагов, ее локоть сжали и потянули на себя. В лицо ударило хмельным смрадом. – Ишь какие мы важные, я, может, тоже не пальцем деланный.

Агата закатила глаза от раздражения: день так хорошо начинался, а вместо пира в честь победы ее ждал протухший ужин из богадельни. Делать было нечего, к тому же кто она такая, чтобы переходить дорогу госпоже Судьбе?

* * *

В этот раз Агата начала снимать испачканную одежду трясущимися от гнева руками, едва переступив порог. Она определенно не была одной из тех, кто боялся замарать платье, но ее воротило от въедливого запаха обреченности и нищеты, которым была пропитана сегодняшняя жертва. Даже отыгравшись на его запястье, владелица книжного магазина не могла успокоиться. За достаточно долгую жизнь ей довелось перетерпеть много унижения, и теперь ее вряд ли мог оскорбить вшивый забулдыга. Звонкое цоканье каблучков о плитку слегка подбодрило ее. Теперь этот сверкающий пол принадлежал ей наряду со всеми книжными шкафами и их содержимым, настольной лампой, комнатами сверху. Это все было ее, и скоро весь Ростов будет знать об этом, если уже не знает. Набрав ванну, она начала остервенело тереть кожу мочалкой, пытаясь избавиться от ощущения грязи, когда дверь скрипнула.

– Черт тебя подери, Осип! Сколько раз я говорила не заходить в ванную, если свет включен?! – Молодой человек, едва успевший увернуться от летящей в него мочалки, вытер пену со лба. – Везет же мне сегодня на бродяг. Проиграл все, что можно, и пришел просить на карманные расходы?

– Я живу как карта ляжет, ты живешь как свет прикажет. Еще одно слово, и я не стану говорить хорошую новость.

– Еще одно слово, и я вылезу из ванны.

– Агата Львовна, я еще не прожил столько, чтобы заслужить. Нас пригласили на званый вечер завтра в Клуб приказчиков. – Осип весело помахал письмом, которое обнаружил на прилавке, – должно быть, служанка получила от почтальона и оставила там, где хозяева смогут заметить до ее возвращения с утра, и стал наблюдать, как ее ресницы со сверхъестественной скоростью хлопают от удивления. Сами члены клуба ее не очень интересовали, но вот купцы, которые за входную плату часто отдыхали на их вечерах… Совсем другое дело. С такими людьми дружбу водить полезно.

– А ну-ка неси письмо сюда! – Агата отвернулась к окну, ожидая, пока Осип усядется на плитке, прислонясь спиной к ванне, и протянет вверх руку с корреспонденцией. В такие моменты он действительно напоминал ей пригретую собаку. Пальцы коснулись плотной дорогой бумаги. По мере чтения накопленное за день напряжение растворялось в паре, поднимающемся к потолку.

– Я молодец?

Агата взяла письмо в левую руку, чтобы еще раз насладиться каждым словом столь любезного приглашения на вечер с купцами в честь возвращения одного из них из Франции, а правую – спустила вниз, играя с кудрями Осипа и невесомо выводя спирали на его коже своими острыми ногтями. Молодой вампир, блаженно прикрыв глаза, вдыхал запах мыла и поглаживал печатку с агатом.

– Хороший мальчик.

– Агата, можно задать вопрос?

– Валяй, если он не совсем глупый.

– Почему в глазах людей мы отражаемся такими изуродованными, а в зеркалах – нет?

– Да кто ж знает? Наверно, потому, что люди не могут терпеть чужих? Зеркалу-то все равно, кто ты есть. И пострашнее видало.

– А ты в глазах всех людей выглядишь одинаково?

– Все-таки глупый вопрос. Сдались мне их глаза!

Войдя в свою комнату, Агата по старинке зажгла свечу. Уже лежа в постели, девушка стала разглядывать их документы, пока кошка Мэри у нее в ногах намывалась перед сном. Фаворова Агата Львовна и Фаворов Осип Львович. Имена звучали так ладно, что казались вконец, до жути неправдоподобными. Первой пришла в этот дом Агата. Достаточно давно, чтобы Клавдия Никифоровна заметила, что паспорт у ее наемной продавщицы фальшивый и явно плохо состряпанный, лучше эпитетов она подобрать не смогла. Гнать сразу не стала – толковых работниц найти было сложно, – узнала в городе, кто подделкой документов занимается, и официально назвала своей племянницей. Когда Агата привела в дом кошку – не отказала животному в приюте. Затем на пороге книжного магазина появился Осип, благодетельница Фаворова вновь возражать не стала – так хорошо он раскладывал ей пасьянс. Так на старости лет Клавдия Никифоровна, женщина не всегда честная, но нежадная на пожертвования церквям города, и обзавелась племянниками.

Вспоминая ее теперь, Агата с трудом не предавалась тоске. А ведь обещала себе больше ни к кому не привязываться. Завещание Клавдии Фаворовой читать было приятно – все оно было пропитано до боли искренним одиночеством. Кто еще, кроме нее, мог назвать двух проходимцев с улицы, пусть и невероятно талантливых и изворотливых, своей семьей и оставить им целый дом с магазином на первом этаже? Может, к предыдущей хозяйке Агата и могла испытывать нежные чувства. Все равно та мертва и уже никогда не воспользуется ими.