Возвращение в деревню было похоже на похоронную процессию, где покойником была я.

Я шла позади всех, отставая от телеги, на которой везли уже почти оправившегося Вакулу. Мужики не оглядывались. Отец пытался идти рядом, но каждый его взгляд на меня был уколом. Он видел не дочь, а призрак. И боялся.

Первым делом я бросилась к ручью. Ледяная вода обожгла лицо, но не смыла правды. В тёмном отражении, среди плывущих по воде первых льдинок, на меня смотрело чужое лицо. Бледное, осунувшееся. Глаза, всегда такие светлые, казались огромными и провалившимися в тёмных кругах. Щёки впали, обнажив резкие скулы. Губы, которые Вакула целовал всего месяц назад, были тонкими белыми ниточками. А волосы… я сорвала платок. Из некогда густой, золотистой косы на меня сыпались тусклые, ломкие пряди, в которых серебрилась седина. Не благородная седина мудрости, а пепельная, болезненная.

Мне было восемнадцать. А в отражении смотрела старуха. Не по годам, а по душе. По той пустоте, что зияла внутри.

Я натянула платок, закрывшись от своего же взгляда.

Дома было хуже. Мать, увидев меня, вскрикнула и упала на лавку, закрыв лицо руками. Маленький брат спрятался за печку. Отец молча налил мне квасу, но руки его тряслись.

— Что… что случилось в лесу, дочь? — выдохнул он наконец.

— Я спасла его, — прошептала я, глядя в глиняную кружку. — Ценой, которую попросили.

Он всё понял. Не словами, но сердцем старого, знающего жизнь человека. Его лицо посерело.

— О, дитятко… что же ты наделала…

Весть разнеслась по деревне быстрее, чем пожар. Ко мне не пришли за травами. Приходили поглазеть. Стояли под окнами, перешёптывались. Дети тыкали пальцами: «Смотри, Ярина стала ведьмой!». Меня больше не звали «лесной» с опаской. Теперь звали «уродиной» с отвращением.

А потом пришёл он.

Через три дня, когда Вакула окончательно окреп и встал на ноги. Он пришёл не один. С ним была его мать, дородная, строгая женщина, и отец, мрачный кузнец с руками, как деревянные колоды.

Они стояли на пороге нашей избы, и атмосфера была густой, как смола. Вакула не смотрел на меня. Он смотрел в пол, на свои новые, крепкие сапоги. На нём была чистая рубаха, и он казался таким здоровым, таким сильным. Моя жертва сияла в нём, как краденое солнце.

— Мы пришли поговорить, — начала его мать, голос её был холодным и ровным, как лезвие топора. — Про то, что было… и что будет.

Я сидела на лавке, сгорбившись, стараясь сделать себя меньше. Отец мой стоял у печи, молчаливый, как скала.

— Благодарность наша тебе, Ярина, — формально сказал отец Вакулы. — Сын жив. Чудом. — Он сделал паузу, и в этой паузе висело невысказанное: «И мы знаем, чьим чудом. И боимся его.» — Но люди говорят… Говорят, ты в лесу с нечистью водилась. Цену непомерную заплатила.

— Я отдала то, что могла, — тихо сказала я.

— Ты отдала себя! — вскрикнула мать Вакулы, и её притворное спокойствие лопнуло. — Посмотри на себя! Ты что, думаешь, мой сын теперь должен на таком жениться? На… на этом? Весь быт насмехаться будет! Ведьмой звать! Ты его жизнь спасла, чтобы теперь погубить?

Каждое слово било, как кнутом. Я видела, как Вакула вздрагивал, но молчал. Он молчал.

— Никто не губит, — глухо прорычал мой отец. — Дочь поступила… как смогла. По-человечески.

— По-человечески?! — захохотала женщина, и в смехе её был истеричный страх. — Да она теперь и не человек вовсе! Леший её обменял! Она пустое место! Призрак!

— Хватит, — наконец сказал Вакула. Голос его был низким, но в нём не было силы — только усталость и раздражение. Он поднял глаза. И посмотрел на меня. Прямо. Впервые с того дня у ручья.

В его взгляде не было ненависти. Не было даже брезгливости, которую я видела тогда. Там было ничего. Пустота. Как будто он смотрел на пень, на камень, на что-то, что не имеет к нему никакого отношения.

— Ярина, — сказал он, и моё имя в его устах звучало как приговор. — Спасибо. За жизнь. Я этого… не забуду.

Он сделал паузу, подбирая слова, которые должны были быть добрыми, а вышли страшными.

— Но то, что было между нами… оно… кончилось. Ты сама понимаешь. Так нельзя. Люди… они не поймут.

«Люди не поймут». Не «я не хочу». Не «я разлюбил». «Люди». И он, такой сильный и смелый, их боялся. Боялся больше, чем терял меня.

Во мне что-то окончательно погасло. Тлеющий уголёк надежды, который я берегла все эти дни, рассыпался в пепел.

— Я понимаю, — сказала я. Мой голос был тихим, но не дрожал. Во мне уже не было сил даже на дрожь.

— Мы… мы принесём тебе дары. Мёду, муки, полотно, — заговорил его отец, явно желая замять неловкость деньгами, откупиться. — Чтобы ты не нуждалась.

— Не надо, — перебил я. — Ничего не надо.

Мне было противно. Меня пытались купить, как скот. Оценить мою жертву в мотках полотна и горшках мёда.

Вакула кивнул, явно облегчённый. Для него вопрос был закрыт. Он рассчитался. Благодарностью. Пустым взглядом.

Они ушли. Ушли, не оглядываясь. И в ту же секунду за окном, прятавшиеся соседи начали обсуждать новость, которая к вечеру облетит всю деревню: «Вакула бросил Ярину-уродину. И правильно сделал. Кому такая нужна?»

В тот вечер в деревне был пир. Вакулин отец заколол кабана в честь чудесного спасения сына. Со всей округи съехались гости. Горели костры, лилась брага, звучали песни. А у нас в избе было тихо, как в могиле.

Я вышла на крыльцо. Отсюда был виден огонь на площади, слышен смех. И среди всех голосов я узнала его. Он смеялся громче всех. Рассказывал, наверное, как одолел кабана (хотя это была ложь). Ему аплодировали.

Я стояла в темноте, невидимая, и смотрела на этот свет. Я больше не была его частью. Я была тенью за пределами круга. Изгоем.

Потом я вернулась в избу, собрала котомку. Положила нож, кресало, горсть соли, кусок хлеба. Завернула в тряпицу горсть родной земли — последний совет матери, которая плакала в углу, не в силах меня остановить.

— Куда, дочь? — спросил отец. В его глазах была безысходная скорбь.

— Туда, где я не буду ничьей ценой, — ответила я. — Туда, где меня не будут бояться. В Глухой Лес.

Я обняла его, почувствовав, как он дрожит. Обняла мать, брата. И вышла.

Никто не вышел меня проводить. Никто не крикнул вслед. Я шла по спящей деревне мимо ярко освещённой площади, где пировал мой бывший любимый. Он меня не увидел. Никто не увидел.

Я перешла рубеж — последнее поле, последний частокол. И ступила в чёрную пасть леса.

Он принял меня беззвучным вздохом. Не одобрения. Не осуждения. Просто факт. Ты здесь. Ты моя теперь.

Я не оглянулась. Не на что было оглядываться. Всё, что было Яриной — дочерью кузнеца, девушкой, которая любила, — осталось там, на пиру, в том смехе, в том пустом взгляде. Оно было мертво.

Я шла вглубь чащи. Навстречу холоду, тишине и тем, кто ждал у чёрных камней. Навстречу тому, во что мне предстояло превратиться.

Мне было восемнадцать. И вся жизнь была позади. Впереди — только вечность.