Осень пришла внезапно, как удар топора по стволу. Листья пожелтели за одну ночь, и лес одел траурные одежды. Моё внутреннее солнышко горело теперь тускло и неровно, словно предчувствуя морозы.

Вакула стал реже приходить. Говорил, заказов много — готовятся к зимнему путину, всё оружие точить, подковывать лошадей. Я кивала, стараясь не видеть, как его взгляд скользит мимо меня к дороге, ведущей в Град. Он думал об удилах для княжеского дружинника. Об Улите, которая обещала их показать.

Я пыталась удержать его лесом. Приносила ему самые поздние, самые сладкие ягоды. Заговорила мёд на удачу в работе — три ночи шептала над глиняным горшком, пока воск не застыл узором, похожим на сплетённые руки. Он брал подарки, целовал в лоб, говорил «спасибо, Ярка», но поцелуй был быстрым, а взгляд — далёким.

— Завтра еду в соседнюю деревню, — сказал он как-то вечером, заглянув ненадолго. — Княжий ловчий собирает охоту на кабана. Зверь огромный, людей калечил. Нужны крепкие наконечники для рогатин. За хорошую цену.

Моё сердце сжалось. Охота на вепря — дело смертельно опасное.

— Будь осторожен, — вырвалось у меня. Я схватила его за рукав. — Не лезь вперёд.

Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько молодецкой удали, что мне стало страшно.

— Бояться — в кузне не работать. Вернусь героем, с полным кошелём. Может, и тебе ленту новую привезу. Шёлковую.

Он не привёз бы. Я это знала. Но кивнула, проглотив комок в горле.

Два дня я жила в пустоте. Лес молчал, будто затаившись. Даже ворон не каркал. На третий день, под вечер, когда первые снежинки начали кружиться в воздухе, в деревню ворвался чужой всадник.

Беда пришла не с криком, а с тихим, надтреснутым стоном.

— Кузнеца Вакулу… зверь… — выдохнул незнакомец, сползая с коня. — Жив ещё, но еле дышит. Клыком брюхо вспорол… Везут на телеге, но до нашей деревни не доехать, помрёт в пути… Может, ваш кузнец…

Отец уже хватал инструменты, но я стояла как вкопанная. Весь мир сузился до одного слова: «помрёт».

— Где он? — мой голос прозвучал так резко, что отец обернулся.

— На опушке, у Святого ручья… — начал всадник, но я уже бежала.

Я не помню, как миновала избы, как влетела в лес. Ноги сами несли меня по знакомым тропам. Ветер выл в ушах, снег бил в лицо. Я молилась всем силам, которые знала — и светлым, и тёмным. Только бы живой. Только бы живой.

И вот он.

Телега стояла криво, одно колесо увязло в грязи. Вокруг неё толпились мужики с охоты — бледные, испачканные кровью и грязью. На телеге лежало что-то, покрытое окровавленными тулупами.

Я оттолкнула одного, другого. И увидела.

Вакула был белым, как снег. Глаза закрыты, губы синие. На его животе, даже сквозь грубые попытки перевязки, проступало ужасающее пятно тёмно-красного, почти чёрного цвета. Дыхание было хриплым, прерывистым, с каждым выдохом из раны сочилась алая пена.

Один из мужиков, старый охотник, встретил мой взгляд и молча покачал головой. Конченый.

Внутри меня что-то оборвалось. Треснуло. Рухнуло. Я упала на колени рядом с телегой, схватила его холодную руку.

— Вакула… — прошептала я. — Слышишь меня? Это я. Ярина.

Его веки дёрнулись. Он с огромным усилием приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, невидящим, но на миг в нём мелькнуло что-то знакомое. Узнавание. И бесконечный, животный страх.

— Яр… ка… — его губы еле шевельнулись. — Хо… лодно…

И тут я это почувствовала. То, чего не видели другие. Не просто рану. Над ним уже вился холодок Нави. Тонкая, невидимая нить, которая тянулась от него вглубь леса, к чёрным камням. Его душа уже начала отрываться от тела. Его забирали.

Нет.

Слово родилось не в голове, а в самой глубине моего существа. Оно было тихим, ледяным и абсолютным. НЕТ.

Я подняла голову и посмотрела в лес. В ту сторону, откуда тянулся холодок. Туда, где знала, что он ждёт.

— Уведите всех, — сказала я голосом, которого сама не узнала. Он звучал плоским, безжизненным, как удар камня о камень.

— Девка, ты чего… — начал кто-то.

— УВЕДИТЕ ВСЕХ! — крик вырвался из меня таким вихрем ярости и отчаяния, что мужики отпрянули. Даже отец, подбежавший следом, замер в шаге.

Они зароптали, но старый охотник что-то понял в моих глазах. Он махнул рукой.

— Пошли. Дай девице… попрощаться.

Они отошли к деревне, бросая на меня испуганные взгляды. Остались только я, умирающий Вакула и немой, заснеженный лес.

Я отпустила его руку и встала. Снег хрустел под ногами. Я сделала шаг в сторону леса. Потом ещё один. Уходя от телеги, от последнего островка тепла.

— Я знаю, ты здесь, — сказала я в пустоту. Ветер стих. — Я знаю, ты слушаешь. Я готова.

Тишина была полной. Даже дыхание Вакулы перестало доноситься.

И тогда из-за древней, полузасохшей сосны выступила тень. Не человек, не зверь. Просто сгусток мрака, холода и запаха прелой листвы и старой кости. В нём мерцали два бледных, как гнилушки, огонька. Леший. Хранитель этой чащи. И сборщик долгов.

«Зовёшь, дитя?» — голос прозвучал не в ушах, а прямо в черепе, скользкий и многослойный.

— Он умирает, — сказала я, не отводя взгляда от этих огоньков. Во мне не было страха. Был только холод. — Спаси его.

«Всё имеет цену. Жизнь — самую высокую. Что дашь?»

Я знала, что скажу. Я думала об этом с той самой ночи после ярмарки. Мысль созревала, как ядовитая ягода.

— У меня нет серебра. Нет земли. — Я сделала шаг вперёд. — У меня есть я. Моя краса земная. Моя молодость. То, что делает меня… желанной. Возьми это. Отдай ему его жизнь.

Тень зашевелилась, будто смеясь без звука.

«Любопытно. Ты предлагаешь мне то, чего у тебя и так почти нет. Он уже отринул твою красу в своём сердце. Ты хочешь сделать это явным для всех?»

— Я хочу, чтобы он жил! — в моём голосе впервые дрогнули слёзы. — Возьми всё. Сделай так, чтобы он даже не вспомнил, что мог меня любить. Сотри это. Отдай ему годы, которые были бы моими. Сделай меня… невидимой для любви. Навсегда.

Наступила пауза. Холод сгущался, обвивая меня, забираясь под одежду.

«Договор. Его жизнь — в обмен на твою красоту и молодость. Они перейдут к нему. Сила, здоровье, удача в делах. А ты… ты останешься с сутью. Со своим даром, увеличенным болью. Но для мира людей ты станешь… пугалом. Тенью. Той, на кого смотрят с отвращением. Раз навсегда.»

Я посмотрела на телегу. На его бледное лицо. Вспомнила, как он смеялся, глядя на скоморохов. Как мечтал о признании.

Он должен жить. Должен сиять. Должен получить всё, о чём мечтал. Даже если источником его силы стану я. Даже если он никогда этого не узнает.

— Да, — выдохнула я. — Я согласна.

«Так и будет.»

Тень рванулась вперёть. Не на меня — сквозь меня.

Это не было больно. Это было хуже. Это было похоже на то, как из тебя выдёргивают душу, но оставляют всё на месте. Я почувствовала, как что-то тёплое, светлое и невероятно ценное вытекает из меня — через кожу, через глаза, через кончики волос. Я видела, как мои руки на глазах меняются: кожа становится грубее, суше, на костяшках проступают тонкие, старческие прожилки. Я почувствовала, как тускнеют волосы под платком, как скулы теряют округлость, а губы истончаются.

А напротив, на телеге, с Вакулой происходило обратное. Смертельная бледность отступала, сменяясь здоровым румянцем. Хриплое дыхание выравнивалось, становилось глубоким и сильным. Ужасная рана на его животе… затягивалась. Не до конца, но превращалась в свежий, уже не смертельный шрам.

Сила уходила из меня рекой. Я опускалась на колени в снег, не в силах держаться на ногах. Мир плыл перед глазами.

Последнее, что я увидела перед тем, как тень растворилась, был образ, который Леший бросил мне в сознание, как плату: Вакула, здоровый и могучий, стоит в светлой горнице. На нём хорошая одежда. Рядом, в алом платье, улыбается Улита. Он что-то говорит, и все вокруг смеются. Он сияет. Он жив. И он счастлив.

Без тебя.

Тьма накрыла меня с головой.

****

Я очнулась от голосов. Надо мной склонился отец, его лицо было искажено ужасом.

— Ярина… доченька… что с тобой? Господи, что с твоим лицом…

Рядом стояли мужики. Они смотрели на меня не с жалостью, а с ужасом и омерзением. Я медленно подняла руку, чтобы поправить платок. Рука была чужой — жилистой, с тонкой, морщинистой кожей.

— Вакула… — прошептала я.

— Жив! Чудом выкарабкался, рана затянулась, будто и не было! — один из мужик крестился. — Но ты-то… ты-то что с собой сделала?

Я не ответила. Я смотрела на телегу, где Вакула уже сидел, опираясь на локоть. Он смотрел на меня. Его ясные, полные жизни глаза скользили по моему лицу, по моей новой, чужой коже. И в них не было ни радости, ни узнавания.

Был шок. И глубокая, инстинктивная брезгливость.

Он отвёл взгляд. Быстро, как от чего-то неприятного.

В тот миг я поняла всё. Договор был исполнен безупречно. Он получил жизнь. Я получила цену.

И расплата только начиналась.