Он указал мне на стул напротив. Я села аккуратно, выпрямив спину, сцепила пальцы — привычка, выработанная годами самоконтроля. Победоносцев вернулся за стол, сложил руки домиком и некоторое время молча рассматривал меня, будто примеряясь.

— Перейдём к сути, Ксения Дмитриевна, — наконец сказал он. — При непосредственном участии Его Императорского Величества Александра Третьего мною была учреждена особая структура. Тайная. Её задача — противодействие проявлениям сил, которые Церковь и государство справедливо считают недопустимыми.

Он сделал паузу, словно ожидая реакции. Я кивнула — вежливо, без комментариев.

— Организация показала себя… неудовлетворительно. Люди гибли, — он произнёс это без нажима, как констатацию. — Ошибались. Не справлялись. Тогда было принято иное решение. Мы обратились к… механизму, способному привлекать из будущего тех, кто потенциально может противостоять подобным явлениям.

Он прищурился.

— Пока понятно?

— В целом — да, — спокойно ответила я. — Звучит как фантастическая авантюра.

Уголок его губ дёрнулся — почти улыбка, но скорее рефлекс.

— Выбор людей от нас не зависел, — продолжил он. — Мы ожидали увидеть крепких, закалённых мужчин. Военных. Либо хотя бы людей с соответствующим складом.

Он посмотрел прямо на меня.

— Но вместо этого появились вы. И… подобные вам.

— Женщины, — подсказала я. — Страшно подумать.

— Непрактично, — сухо поправил он. — И, признаюсь, крайне неудобно.

— Взаимно, — ответила я без злобы. — Если я не подхожу под техническое задание, может, вернём меня обратно? У меня вообще-то работа, дом, своя жизнь — плохая или хорошая, но своя.

Он медленно покачал головой.

— Это невозможно. Выбор уже сделан. Обратного пути нет. Даже если бы я этого желал.

— А вы желаете? — уточнила я, чуть наклонив голову.

— Более чем, — неожиданно честно сказал он. — Мы готовились к одному, а получили другое. Но выбора у нас больше нет. Остаётся лишь сотрудничество.

— Звучит как приговор, — заметила я. — Но суть в том, что помочь я вам ничем не смогу. У меня нет ни силы, ни оружия, я обычный человек.

Он смотрел на меня долго, пристально, словно решая что-то про себя..

— Вы в этом уверены? — наконец спросил он. — Странности есть? Необычные ощущения. То, что вы предпочитали не обсуждать и не объяснять. Было? Не пытайтесь что-либо скрыть от меня. Кое-что я о вас уже знаю, так уж получилось. Есть у вас…

Я усмехнулась — коротко, почти невесело.

— Если вы сейчас скажете «дар», я встану и уйду. Даже если дверь заперта.

— Скажу «особенность», — спокойно ответил он. — И попрошу вас рассказать о руках.

Я машинально убрала ладони с коленей.

— Плохо, — сказала я. — С ними всё плохо.

— Подробней.

Я вздохнула.

— Проявилось это, когда я стала взрослеть. Не сразу, постепенно. Сначала — вещи. Берёшь предмет, а в голове всплывает… мусор. Цифры. Даты. Обрывки слов. Иногда — целые фразы. Не всегда понятно, откуда и к чему. Как будто радио ловит чужие волны.

Он слушал очень внимательно.

— А люди?

Я скривилась.

— А вот люди — ещё хуже. Если касаюсь человека, — я сделала паузу, прогоняя сквозь себя неприятные воспоминания, — случайно или нет, начинаю слышать его мысли.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— И знаете что? Люди гораздо неприятнее, чем есть на самом деле. Даже самые лучшие из них. Они там, в голове, не церемонятся. Бывает, человек улыбается тебе в лицо, а сам такое думает… Лучше совсем не знать.

— Вы научились это контролировать?

— Я научилась не прикасаться, — сухо ответила я. — И не заводить отношений. И держать дистанцию. Это, знаете ли, сильно упрощает мою жизнь.

Победоносцев откинулся на спинку стула.

— Поэтому перчаточки не сымаете, понятно… То, что вы описываете, Ксения Дмитриевна, — это не болезнь и не проклятие ваше. Это выраженная форма экстрасенсорной чувствительности. Причём крайне редкой интенсивности.

— Суперсила, — вздохнула я. — Великолепно. Всю жизнь мечтала.

— И именно поэтому вы здесь, — тихо сказал он. — Вы — инструмент для нашего дела.

Я почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.

— Даже не человек, — прошептала я, — вы бы хоть поделикатнее были, господин Победоносцев, раз вам мужланы не достались.

Однако Победоносцева, кажется, занимала совсем иная мысль — далёкая от моих душевных переживаний и уж точно не склонная к сочувствию. Он смотрел не на меня, а как будто сквозь, прикидывая что-то в уме, взвешивая, сопоставляя. Потом внезапно поднялся, обошёл стол и остановился совсем близко.

— А давайте проверим, — сказал он неожиданно легко и протянул мне руку. Глаза его при этом блеснули живо, почти азартно. — Сможете ли вы прочитать, об чём я сейчас думаю?

Я внутренне ощетинилась. Только что ведь объяснила, что ненавижу это всё... Но во мне что-то щёлкнуло — какая-то злость, приправленная упрямым задором.

Я откинула голову, посмотрела на него снизу вверх и ответила нарочито развязно:

— А пожалллста.

Стянула перчатку и взяла его за руку.

Мгновение — и мир дёрнулся, словно картинку резко сменили. Никаких дат, никакой мешанины. Только чёткая, холодная мысль, сформулированная ясно, без слов:

“Хорошая девица. Спокойная. Послушная. Обучаемая. Проблем не доставит.”

Я резко отдёрнула руку, будто обожглась.

— Может, ещё и удобная?! С чего вы взяли? — спросила я вслух, прищурившись. — Может, я сейчас устрою дебош. Или истерику. Или вообще подожгу вам тут что-нибудь.

Он рассмеялся. Не зло, не громко — коротко и искренне, как человек, получивший именно тот результат, на который рассчитывал.

— Нет, Ксения Дмитриевна, — сказал он, качнув головой. — Не учините. Вы слишком хорошо воспитаны, слишком умны и слишком привыкли держать себя в руках.

Я решилась задать вопрос, который не выходил у меня из головы.

— Скажите… А кто был тот… ну, рыжий. Он же из ваших?

Победоносцев нахмурился и пожевал губами, явно не понимая о ком идёт речь.

— Рыжий? Какой рыжий, не знаю я никаких… Аааа, шельма. Да. Конечно. Только вот что, Ксения Дмитриевна… Давайте об этом позже. Время придёт — сами всё узнаете.

Он сделал шаг назад и снова сел за стол.

— А теперь позвольте мне рассказать вам, что будет дальше.

Господин Победоносцев не обманул: дальше всё происходило так, как он мне поведал.

Меня поселили в небольшой келье. Простая кровать, стол, лавка, окно. Никаких лишних вещей — и это было прекрасно. Чем меньше предметов, тем меньше мусора в голове. Перчатки я носила по-прежнему, и никто не делал на этом акцента. Здесь вообще редко задавали лишние вопросы.

Первое время меня учили самым простым вещам. Как сидеть. Как вставать. Как держать спину. Как входить в комнату и как из неё выходить. Как обращаться к старшему по сану. Как молчать — и это, пожалуй, было самым приятным.

Этикет и манеры давались мне легко. Подозрительно легко. Я схватывала всё с первого раза, будто не училась, а вспоминала. Молодой монах, приставленный ко мне для занятий, поначалу смотрел настороженно, потом — с уважением, а через неделю уже не скрывал удивления.

— Вы как будто заранее знаете, что будет дальше, — сказал он однажды.

Я пожала плечами.

— Просто слушаю.

Я и правда слушала. Не людей — пространство. Ритм. Интонации. Настраивалась, как настраивалась всю жизнь, только раньше не знала, что это именно настройка, а не странность характера.

Меня учили письму — не современному, а аккуратному, выверенному, с правильным нажимом. Речи — без суеты, без лишних слов. Движениям и этикету. И всему этому я обучалась так же легко, как будто мир XIX века принимал меня без сопротивления.

Осознание того, что я нахожусь в прошлом, пришло не сразу — и не как удар. Скорее, как факт, который нужно учитывать. Я не цеплялась за «должно быть иначе». Просто поймала волну. Всегда умела это делать. Видимо, поэтому меня сюда и занесло.

Иногда со мной занимались иначе. Меня приводили в небольшую комнату и просили взять предмет — простой, обыденный. Чашку. Ключ. Платок. Задавали о них вопросы. Теперь я с азартом любопытного щенка, хваталась за всё, чтобы научиться не просто “слышать” информацию, но и складывать её в связную картину.

— Не спеши, — говорил старший монах. — Почувствуй сперва.

И я училась не нырять с головой. Не хватать всё сразу. Дар отзывался, но подчинялся неохотно — он привык гулять сам по себе, неприрученный. Иногда у меня получалось. Иногда — нет.

— Любым даром можно научиться управлять, — сказал однажды отец Филарет. — Но не сразу. И не силой.

Я запомнила эти слова.

Ночами я спала крепко. Без тревоги. Без голосов. Победоносцев появился не сразу — почти что через полгода. Я кажется даже забыла о нём — так увлеклась обучением. Именно тогда меня снова позвали.

Он посмотрел на меня внимательно, как человек, сверяющий ожидания с результатом.

— Мне сказали, что вы быстро освоились, — сказал он.

— Я всегда хорошо адаптируюсь, — ответила я, чувствуя, что грядут перемены.

— Именно, — кивнул он. — Это и есть проявление вашего дара — в смысле и это тоже. Вы не только чувствуете прошлое. Вы умеете в него входить. Настраиваться. Потому вам легко здесь. Но зато будет тяжело там, где другим — просто. Всё имеет две стороны медали, м-да.

Я сжала пальцы в перчатках. Ждала.

— Ваше обучение здесь подходит к концу. Дальше будет служба. Но прежде — присяга. Да-да, не смотрите так удивлённо и недоверчиво. Самая настоящая присяга. Вы ведь теперь стражницы.

— Вы? — переспросила я, — значит, я познакомлюсь с остальными?

Победоносцев кивнул, а я немного напряглась — не любила новых людей в своей жизни. Впрочем, жизнь теперь была другая. Возможно, изменилось и это.