Приходила я в себя постепенно, как будто всплывала из глубокой, тёплой воды. Сначала было ощущение тела — удивительно лёгкого, почти невесомого. Потом — запах. Тонкий, едва уловимый, дымный, словно где-то неподалёку тлели угли или давно погас костёр, но память о нём ещё держалась в воздухе.

Я лежала на земле. Под спиной мягко пружинил ковёр из сосновых иголок, сухих, чистых, пахнущих солнцем и смолой. Было тихо. Не той музейной тишиной, в которой слышно собственное дыхание, а глубокой, природной — спокойной, принимающей. Я открыла глаза.

Мир вокруг выглядел почти тем же — сосны, камень, свет, — и всё же что-то было не так. Неуловимо. Как в комнате, где вроде бы ничего не переставляли, но ты сразу чувствуешь: здесь кто-то был. Воздух казался плотнее, свет — мягче, тени — гуще.

Мне было… спокойно. Я даже удивилась этому ощущению и мысленно перебрала слова, пытаясь подобрать точное.

Спокойно — не совсем.

Хорошо — слишком просто.

И вдруг нашлось: благостно.

Слово странное, старомодное, но удивительно подходящее.

Впрочем после этого ко мне пришло осознание того, что лежу я голая, покрытая лишь непонятной грубой тряпицей, а иголки покалывают мне спину не через тонкий свитшот, а царапают кожу безо всяких препятствий. По шее пробежало какое-то насекомое, шустро перебирая лапками и я подскочила, держа дерюжку на груди, чтобы не свалилась. А потом почувствовала прикосновение. Чью-то руку. Она держала мою — осторожно, но уверенно. Кожа была сухой, тонкой, как старый пергамент, тёплой, живой. Надо мной склонился человек.

Старик — или, вернее, очень пожилой мужчина. Лицо его почти скрывала белая борода, густая, неровная, с такими же белыми, кустистыми бровями. Глаза — светлые, внимательные, смотрели на меня без тревоги, но с ожиданием, словно он ждал именно этого момента.

На нём была простая тёмная одежда — длинная, свободная, подпоясанная верёвкой. Поверх — грубый, выцветший плащ или ряса, не сразу поймёшь. На голове — простая шапочка, тоже тёмная, без украшений.

Я моргнула.

— Мне… — голос прозвучал глухо, будто не совсем мой. — Мне что, плохо стало? Я… сознание потеряла?

— Очнулась дева, — сказал он негромко. — И то, слава Богу.

Речь его была немного странной, не современной. Он помог мне сесть, а потом… я уперлась руками, чтобы встать.

Земля ударила в ладони — и мир разом треснул.

Сначала звук. Глухой, тяжёлый, будто под самой кожей: топот копыт, сбивчивый, рваный, всё ближе. Скрип тележных осей. Металл о металл. Чей-то короткий, злой окрик.

Потом — голоса, сразу много. Не слова, а обрывки, как если бы кто-то рвал ткань на лоскуты.

«Не пущай…»

«Матушка… матушка…»

«Господи, спаси и сохрани…»

Вдруг — песня. Девичья, тонкая, на одном дыхании. Всего две строчки, оборванные на середине, будто певицу резко дёрнули за плечо. Мелодия застряла в голове, завибрировала, пошла кругом.

Запах дыма. Кислый, сырой. Пот и кровь.

Картинки накладывались одна на другую: босые ноги по холодной земле, подол, испачканный глиной, узелок в руках, выскальзывающий, падающий. Чужой плач — высокий, захлёбывающийся. И рядом — чужая мысль, чёткая, как удар: успеть бы до темна.

Кусок дерюги, в который я куталась, добавил своего: озноб, долгая дорога. Женщина, считающая шаги, чтобы не сойти с ума. Раз, два, три… не оглядываться.

И вдруг — тишина. На долю секунды.

А затем — страх, древний, плотный. Страх перед лесом. Перед ночью. Перед тем, что не имеет имени.

Информация шла валом, без очереди, без жалости. Даты мелькали, как искры — 1647, 1663 — и тут же гасли. Чужие имена всплывали и тонули, не успев оформиться.

— Где мои перчатки??? — закричала я, пытаясь перекричать этот страшный поток. Мне казалось, что ещё немного, и я не выдержу.

— Ах, ты напасть, — засуетился Филарет, — голова два уха, возьми вот рукавицы мои, ох, беда… Как есть — запамятовал!

Я натянула устрашающего размера рукавицы, в каждую из которых могло уместиться обе мои ноги и теперь неловко куталась в импровизированный, местами драный, “палантин”. Поток отпускал медленно, неохотно.

“Ограбили меня, что ли?!”

— У меня… у меня же ещё сумка была! С документами.

Я завертела головой. Старик покачал головой и чуть сжал мою руку.

— Оставь, пустое, — сказал он спокойно. — Пойдём со мной в скит. Отдышишься.

Я хотела возразить сначала. Спросить. Но не сделала ни того, ни другого. Просто кивнула. Поняла, что так надо.

Старик повернулся и пошёл, не оглядываясь, уверенный, что я последую за ним. И я пошла — всё ещё не до конца понимая, что происходит, но доверяя своему странному спутнику полностью. Только куталась в тряпку эту, да поправляла широченные рукавицы, которые доходили мне до локтя.

Скит оказался совсем рядом — небольшая изба, почерневшая от времени, прижавшаяся к скале так, будто росла вместе с ней. Ни табличек, ни дорожек, ни других следов цивилизации вроде ограждений или фонарей.

Я замялась у порога, не зная, как здесь принято. Старик вошёл первым, пригласив меня жестом. Внутри было тепло, пахло дымком, травами и чем-то ещё — сухим и терпким.

— Как вас… — начала я и осеклась, не зная, как спросить правильно.

— Филарет, — сказал он просто. — Раб Божий.

Я кивнула и, помедлив, представилась в ответ:

— Ксения.

Он посмотрел на меня с той же спокойной, чуть насмешливой внимательностью.

— Знаю, — сказал он. — Ксения Дмитриевна.

Я вздрогнула.

— Простите… — начала я. — Мы ведь только что… Я вам не представлялась полностью. “Может, он всё-таки знает, где моя сумка с документами? И, кстати, мне бы хоть во что-нибудь одеться. Как же я без перчаток…”

Старик улыбнулся — мягко, ласково. Погодь, я одёжу тебе сыщу, тут где-то была, ох, грехи наши тяжкие… До рассвета ещё есть время. Ты спокойная. Не мечешься. Это хорошо.

Он говорил так, будто сравнивал меня с кем-то. Я неловко присела на лавку, оглядываясь, пытаясь уложить происходящее в привычные рамки.

— Мне вообще-то… — я запнулась, подбирая слова. — Мне нужно в гостиницу. Меня, наверное, уже ищут. И завтра на работу. Я по делу приехала. Петроглифы… там вандализм был. Кто-то краской…

Он махнул рукой, будто я заговорила о пустяке.

— Ничего, — сказал он спокойно. — Отмоется. Камень терпеливый. Не первый раз.

Я нахмурилась. — Но мне правда нужно…

— Завтра, — перебил он мягко. — Завтра сходим. До монастыря. Я тебя туда отведу.

— Какого монастыря? — спросила я уже тише.

— Там разберёмся, — ответил он. — Я ж тебя только встретил.

В этом «только» было что-то странное. Слишком объёмное.

Отец Филарет выдал мне длинное платье, точнее, сарафан, рубаху и платок. Я забилась в угол между лавкой и печкой и, ёжась от неловкости, натянула всё это на себя. В этих “варежках” то был тот ещё квест. Повязала платок на шею зачем-то, как шарфик. Или на голову нужно было?

Он поставил передо мной чашку с тёмным, рубиновым отваром.

— Пей. Брусника. Для головы полезно.

Я взяла чашку двумя руками, сделала глоток — и вдруг поняла, что сопротивляться не хочется. Всё вокруг воспринималось как сон, но не зыбкий, не пугающий. Скорее как состояние, в котором ты точно знаешь: пока можно быть здесь.

Легла на лавку — жёсткую, узкую, совершенно не соответствующую моим представлениям о комфорте. В обычной жизни я выбирала матрасы долго и придирчиво, спала чутко, как принцесса на горошине. А здесь — положила голову на согнутую руку и уснула сразу. Глубоко. Без мыслей.

Проснулась от лёгкого прикосновения.

— Вставай, Ксения. Ксенюшка, — сказал Филарет тихо. — Пора. Дорога длинная. До обеда, думаю, дойдём.

Снаружи только занимался рассвет. Мир был серо-голубым, свежим, будто только что созданным.

— Пойдём, — сказал он. — Помолясь. И мы пошли.

Я не оглядывалась. Где-то далеко остались гостиница, машина, сумка с документами и инструментами. Ещё дальше — музей, работа, привычная жизнь.

Я шла за стариком к неизвестному монастырю, не задавая ни одного вопроса. Он тоже помалкивал.

Тропа была узкой, утоптанной, будто по ней ходили веками, и лес расступался перед нами неторопливо, без спешки. Сосны стояли высокие, светлые, воздух был наполнен запахом хвои и нагретой земли. К полудню солнце поднялось выше и стало припекать — мягко, по-летнему, как это бывает на севере: без жара, но с настойчивостью. Где-то между стволами поблёскивала вода, перекликались птицы, и всё вокруг казалось удивительно цельным, как хорошо собранная картина.

Мне было немного тяжеловато идти в гору — тело напоминало о себе, о непривычке к таким прогулкам, о том, что обычно моя физическая активность заканчивалась на музейных лестницах. Я дышала глубже, чувствовала, как ломит спину, поясницу и выступают на лбу капельки пота. Я утирала их рукавицами и шагала дальше, не жалуясь. Как говорится: “и не такие метели в хлебало летели”, простите.

К монастырю мы вышли ближе к обеду. Он возник неожиданно — не на возвышении, не напоказ, а будто всегда был частью этого леса. Светлые стены, тёплый камень, тишина, в которой не было пустоты. Колокольня молчала, но даже в этом молчании чувствовался порядок.

Нас встретили сразу. Без удивления. Без вопросов. Так принимают тех, кого ждали. Филарета знали — кивали ему с уважением, кто-то перекрестился, кто-то просто улыбнулся. Меня проводили внутрь, усадили, дали воды, потом горячей похлёбки и хлеба. Я ела молча, с благодарностью.

Потом мне принесли одежду получше. И, слава Богу, перчатки! Простые, грубоватые, но как же я им обрадовалась!

— Вот так хорошо, — сказал молодой монах спокойно. — Можно и на беседу.

Слово это он произнёс с ударением, и мне почему-то сразу стало ясно: разговор будет особенным.

Когда меня повели дальше, коридоры стали тише, шаги — глуше. Мы остановились у массивной двери из тёмного дерева. Она выглядела старой, но надёжной — такой, что закрывается и от глаз, и от ушей.

Внутри оказалось тесно. Келья была переделана под рабочий кабинет — строго, без излишеств, но с ощущением власти, которая не нуждается в украшениях.

За столом сидел мужчина.

Первое впечатление было почти обманчивым. Немолодой, неброский, с выцветшим лицом и невыразительными чертами. Такие люди легко теряются в толпе — взгляд скользит мимо, не за что зацепиться. Если бы я увидела его в иной жизни, то, вероятно, не запомнила бы вовсе.

Но стоило нашим взглядам встретиться — и всё встало на свои места.

Глаза у него были внимательные, цепкие, слишком живые для такого внешнего спокойствия. Он смотрел без нажима, почти мягко, но это была та мягкость, за которой чувствуется привычка к подчинению других. Ум — холодный, острый, опасный.

Он поднялся, вышел из-за стола и слегка склонил голову — жест без показной любезности, но безупречно выверенный.

— Разрешите представиться, Ксения Дмитриевна, — произнёс он ровно. — Обер-прокурор Святейшего синода и личный порученец Его Императорского Величества Александра Третьего. Действительный тайный советник Константин Петрович Победоносцев.

Я стояла и смотрела на него, чувствуя, что это встреча с человеком, который точно знал, зачем я здесь.