Матвея проводили в Петербург перед обедом спокойно, без долгих слов.

Он уже сидел в санях, когда Николаша в последний раз подбежал, ухватился за полость шубы и что-то горячо зашептал ему на ухо. Матвей, слушая, чуть улыбнулся, ответил коротко, потрепал мальчика по плечу и, прежде чем велеть трогать, ещё раз посмотрел на меня — так внимательно, будто хотел что-то сказать и всё же передумал.

Сани скрылись за воротами, скрип полозьев постепенно растворился в тихом морозном воздухе, а я почувствовала, что с первых же минут стала ждать его возвращения.

После обеда меня неожиданно сморил сон. Я поднялась к себе всего на полчаса — просто прилечь, закрыть глаза, — а проснулась уже ближе к вечеру, когда в окне мягко синел ранний зимний сумрак.

В комнате было тепло. Где-то внизу негромко звякнула посуда и послышались женские голоса.

Я поправила платье, спустилась вниз и вышла в малую столовую.

Анна Петровна сидела у стола у окна за маленьким столиком. Перед ней стояла большая миска с яблоками, тонкий старенький полуисточенный ножичек мелькал в её руках так ловко, будто она занималась этим каждый день много лет подряд.

Увидев меня, она подняла голову и улыбнулась:

— Проснулись? Вот и хорошо. А я уж думала — будить вас к чаю или не трогать.

— Я, кажется, слишком разоспалась.

— Значит, так нужно было.

Она чуть подвинула миску ближе.

— Не удивляйтесь. Люблю иногда сама что-нибудь делать по кухне. Наша кухарка всякий раз смотрит на это так, будто я совершаю покушение на её жизнь, но терпит. Вы яблочные пироги любите?

— Больше всех других.

— Вот и прекрасно. Тогда садитесь сюда. Поможете.

Я взяла второй нож.

Яблочная кожура ложилась на стол длинными тонкими лентами. От яблок шёл свежий, чуть холодный запах.

Некоторое время мы работали молча; молчание было лёгким, не требовало слов.

Потом Анна Петровна вдруг сказала, будто продолжая давно начатую мысль:

— Матвей рассказывал вам историю Николаши?

Я подняла глаза.

— Нет. Честно говоря, он даже не упоминал о нём до приезда сюда.

— Значит, решил, что рассказывать лучше мне.

Она осторожно вырезала сердцевину из яблока.

— История, прямо скажем, не весёлая. Но — это жизнь, уж какая есть. Вы имеете право знать, раз вошли в этот дом.

Я молча ждала, не вполне понимая, как расценивать последние слова.

— У меня было двое сыновей, — сказала она спокойно. — Матвей младший. А старший — Николай. Вот Николаша и назван в его честь.

Она чуть улыбнулась, но улыбка вышла короткая.

— Совсем они были разные. Совсем. Матвей с детства будто уже знал, где нужно промолчать, где подождать, где не делать лишнего движения. Очень вдумчивый ребёнок был, да и вырос таким. А Коля... - она тихо качнула головой. — Коля был человек порывистый. Сегодня одно решил — завтра уже другое. Мог посреди разговора вскочить, уехать, исчезнуть на неделю, потом вернуться как ни в чём не бывало. Сердился быстро, смеялся громко, мирился тоже сразу. Очень живой был.

Я невольно подумала о Николаше.

Анна Петровна почувствовала это.

— Вы тоже заметили? Мальчик весь в него пошёл. Та же поспешность, та же любовь ко всякому представлению. Если что рассказывает — непременно руками, глазами, голосом, будто перед публикой.

Она отложила очищенное яблоко.

— А мать Николаши... Марья. Дочь обедневшего дьячка из соседнего уезда. Попала к нам не совсем как прислуга — скорее как воспитанная девушка без средств, которой нужно было место. Читать умела хорошо, красивый такой голос, писала аккуратно, рукоделие знала. Тихая была. Очень скромная.

Анна Петровна чуть помедлила.

— Когда я поняла, что произошло, признаться, была очень недовольна. Не потому даже, что девушка мне не нравилась. А потому что всё это случилось в моём доме, у меня на глазах — я виновата, недосмотрела. Согрешили они.

Я аккуратно складывала яблочную кожуру в тарелку, слушала.

— Николая я позвала к себе и сказала прямо: если уж так вышло, значит, надо венчаться. Я благословлю.

— Он согласился?

— Вот в том-то и дело, что нет.

Она усмехнулась, но без веселья. Выдохнула, как будто у неё горло перехватило.

— Коля не спорил, не возмущался. Просто всякий раз уходил от ответа. То говорил: позже. То говорил: сейчас не время. То вдруг собирался куда-то ехать. Я даже однажды сказала ему: Николай, неужели ты не понимаешь, что ребёнку потом нужна будет твоя фамилия? Чтобы всё было по-человечески. Я же вижу — Машу ты любишь, она с тебя глаз не сводит.

— И всё равно нет?

— Всё равно.

Она вздохнула.

— До сих пор не знаю, чего он ждал. Может, сам чего-то боялся, может, не хотел связывать её с собой в ту минуту, когда сам не понимал, где завтра окажется. Он ведь жил тогда странно: неделю дома, потом внезапно уезжал, возвращался усталый, молчаливый, потом опять становился прежним. Словно бесы его мотали.

— А Марья?

— Жила здесь. Я ей сказала сразу: пока всё не решится, никуда ты не поедешь. В её положении одной было некуда. Да и, если честно, куда ей было идти? Отец её давно умер, мать болела.

Анна Петровна снова взяла яблоко.

— Она никому не мешала. Даже беременная всё пыталась помогать до последнего, всё просила работы.

— Николаша родился здесь?

— Здесь. В комнате рядом с малой гостиной.

Она сказала это просто, как будто речь шла о перестановке мебели.

— Роды были тяжёлые. Тогда уж Николай сидел под дверью, белый как полотно. Первый раз в жизни видела его таким тихим.

Я невольно задержала дыхание.

— Марья прожила после родов меньше месяца, — сказала Анна Петровна так же ровно. — Родильная горячка. Мучилась, бедная, но ничего сделать не смогли. Сначала думали, выкарабкается. На второй неделе даже жар будто спал. Она попросила ребёнка к себе, подержала, а к вечеру опять началось.

Некоторое время слышно было только, как нож касается доски.

— А Николай?

— Горевал. Сначала будто опомнился. Почти не отходил от мальчика. Брал на руки, носил по дому, спорил с няней, что та его слишком кутает. Я даже подумала: вот теперь наконец остепенится.

Она посмотрела куда-то мимо меня.

— А через год зимой поехал по делам в губернию. Дорога была дурная. Вернулся простуженный, с жаром. Через несколько дней слёг. И уже не поднялся.

Сказано было без надрыва — так говорят о боли, которую давно носят внутри и давно научились держать ровно, не расплёскивая.

— Вот так всё и произошло, — продолжила она после короткой паузы, — когда кто-то однажды осторожно спросил, куда я думаю определить ребёнка, я даже не поняла сначала, о чём речь.

Она посмотрела на меня прямо.

— Его мать жила здесь. Его отец жил здесь и умер здесь. Мы с Матвеюшкой единственные родные Николаши. Где же ему ещё быть?

Я тихо кивнула.

— У меня и мысли иной не было.

В дверях в этот момент мелькнул Николаша, влетел в комнату, остановился:

— Бабушка, Фрося утащила мой шарф! Сказала, что не брала и не отдаст!

Я рассмеялась.

— Потому что ты сам бросил его на полу, я видела, — спокойно сказала Анна Петровна.

— Это была ловушка.

— Для кого?

— Для неё.

— Судя по всему, сработала. Теперь ищи, куда она успела его спрятать.

Мальчик увидел нас с ножами и яблоками, округлил глаза:

— А можно я тоже буду?

— Ты яблоки чистить умеешь? — спросила я.

— Нет. Но очень люблю ножики.

— Иди разыскивай свой шарф, а то завтра кого-то не пустят во двор гулять, — ответила Анна Петровна.

Он фыркнул, схватил со стола ломтик яблока и убежал.

Анна Петровна проводила его взглядом.

— Копия Николай. Даже походка. И плечиком так же дёргает, когда сердится.

И в её голосе прозвучала тихая, очень живая нежность с ноткой горечи.

— Простите, — сказала я не сразу, всё ещё перебирая яблоки в миске, — а почему вы решили, что мне нужно было это знать? Ведь это очень личная семейная история.

Анна Петровна аккуратно вытерла нож полотенцем и посмотрела на меня спокойно, без удивления, будто вопрос был ожидаем.

Она чуть улыбнулась.

— Вы ведь не простой гость. Есть вещи, которые в доме лучше знать не по обрывкам, а сразу как есть.

Я поколебалась, потом всё же спросила:

— Вы сказали это так... будто знали, что Матвей собирался мне что-то объяснить позже.

На этот раз улыбка стала заметнее и теперь уже безо всякой горечи. Видно было, что старший сын был любовь через боль, а младший — отрада.

— Мы с Матвеем всегда были близки. Он не из тех людей, кто много говорит, это вы уже, наверное, заметили. Но со мной он проговаривает почти всё.

Она поднялась, взяла миску с очищенными яблоками и понесла к большому столу.

— Поэтому да, могу сказать, что знаю о многом, о чём он думает.

— И о том, что чувствует тоже?

Анна Петровна поставила миску, чуть повернулась ко мне.

— Иногда и об этом.

Сказано было просто, без намёка на лукавство.

— Но тут, — продолжила она мягче, — уже если Матвей захочет, пусть сам говорит. К этому разговорю вы оба должны быть готовы.

Я ничего не ответила, потому что ничего не поняла. Решила подумать об этом позже.

В соседней комнате что-то грохнуло, Николаша стал ругать собаку — больше дурачась, потом послышалось короткое недовольное тявканье Фроси.

Анна Петровна только покачала головой:

— Опять воюют.

— Он очень живой мальчик.

— Да, Ксенечка. Слишком. Страшно за него бывает, но я гоню дурные мысли из головы.

Она вздохнула, но в глазах мелькнула улыбка.

— Иногда мне кажется, в нём жизни на троих.

Я вспомнила слова из прочитанного когда-то турецкого романа: Да даруются ему годы, которые забрали у его матери. Сейчас эти слова были бы уместны, но я промолчала.

Разговор как будто сам собой иссяк.

Через некоторое время она ушла на кухню проверить тесто.

Я осталась одна. А потом решила немного размяться и пройтись по дому. Свет уже зажгли, но не везде, и длинный проход к дальней части первого этажа лежал в мягком полумраке.

Я медленно пошла туда просто так, без цели, разглядывая картины на стенах.

У одной из дверей невольно остановилась. Она была приоткрыта.

Совсем чуть-чуть — настолько, что изнутри виднелся угол тёмного шкафа и край белой занавески.

Почему-то именно эта дверь сразу притянула взгляд. Тем едва уловимым ощущением, которое иногда возникает раньше мысли. Будто меня позвал кто-то, хотя была полная тишина.

Я толкнула дверь осторожно. Комната оказалась небольшой. Всё внутри было просто и аккуратно: узкая кровать у стены, комод, круглый столик, стул, маленькая полка с книгами. На подоконнике стояла пустая стеклянная вазочка. Я сделала ещё шаг.

И в ту же секунду по плечам вдруг прошёл холод — резкий, короткий, как если бы рядом на мгновение открыли окно на мороз. Я невольно остановилась.

Потом всё же подошла к столику. На нём лежала кружевная салфетка и маленькая шкатулка. Я коснулась пальцами края теплой столешницы.

Сначала ничего не произошло. Потом — почти сразу — пришёл звук.

Не настоящий, не внешний, а тот внутренний обрывок чужого прошлого, который всегда возникал внезапно и никогда не спрашивал, готова ли я.

Мужской голос — молодой, быстрый, раздражённый:

— Я же сказал: не сейчас.

Женский — тихий, почти неслышный:

— Я и не прошу сейчас... я просто не понимаю, зачем всё время откладывать.

— Потому что я не люблю, когда меня подгоняют.

— Я вас не подгоняю.

— Все вокруг только этим и заняты.

Тишина.

Потом опять её голос — ещё тише:

— Я бы никогда сама...

Он перебил резко:

— Что — сама?

— Я бы никогда не решилась... если бы вы тогда...

Фраза оборвалась.

Словно человек замолчал, потому что дальше уже нельзя было говорить.

Потом совсем близко — почти шёпотом:

— Я ведь вам не отказывала ни в чём.

После этих слов пришло странное чувство — не боль даже, а тяжёлое, вязкое смущение, будто сама комната до сих пор хранила неловкость того разговора.

Я резко убрала руку.

Голоса исчезли.

И в этой тишине вдруг особенно ясно стало слышно, как где-то далеко внизу хлопнула дверь кухни и Николаша позвал Фросю.

Я медленно обернулась.

Теперь уже комната казалась холоднее, чем минуту назад.

Словно жизнь ушла из ней вместе с последним вздохом несчастной девушки.

Я вышла, плотно прикрыла дверь и только тогда заметила, что пальцы стали ледяными. Я потрясла кистью и подышала на пальцы.

— Вы нашли Марьину комнату?

Я вздрогнула.

Анна Петровна стояла в конце коридора с полотенцем в руках.

— Простите мне моё любопытство, дверь была открыта...

— Ничего страшного.

Она подошла ближе, посмотрела на дверь спокойно, без тревоги.

— Её редко закрывают. Здесь теперь обычно никто не живёт, но иногда Николаша прячется.

— Здесь всё так... будто время остановилось.

— Наверное, потому что после неё почти ничего не меняли.

Я не стала говорить о голосах.

Только спросила:

— Почему вы оставили всё как было?

Анна Петровна немного подумала.

— Сначала не до того было — в доме горе, младенец, суета, хлопоты. Потом привыкли и в мыслях не было менять, да просто незачем было.

И уже мягче добавила:

— А потом мне показалось неправильным всё убирать. Она ведь здесь жила. Недолго, но жила же.

Снизу снова донёсся голос Николаши:

— Бабушка! Фрося тесто украла!

Анна Петровна закрыла глаза.

— Впрочем, забыть Марью мне и так ни на день не удаётся. Николаша — настоящий подарок. Чем старше — тем становится шумнее и шебутнее.

И пошла вниз так спокойно, будто никакой тяжёлой истории в этом доме никогда и не было.