Из тёплого освещённого проёма сразу дохнуло сухим жаром натопленного дома, запахом дерева, старых книг, яблок где-то в глубине буфетной и ещё чем-то едва уловимым — может быть, сушёной мятой или зверобоем, которыми в деревенских домах часто перекладывают бельё.

После дороги этот воздух показался почти осязаемым.

Я невольно остановилась на пороге.

Передняя была просторная, но без тяжёлой парадности: высокий потолок, старое зеркало в резной раме, длинная скамья у стены, медные крючья для верхней одежды, на полу тёмный ковёр, чуть потёртый посередине, будто по нему много лет ходили одними и теми же путями.

Где-то дальше слышались голоса, негромкий звон посуды и быстрые шаги.

— Ну вот, — тихо сказал Матвей, помогая мне снять дорожную шубу. — Теперь поздно делать вид, будто можно повернуть назад.

— Вы всё ещё опасаетесь, что я сбегу?

— После того, как привёз вас без предупреждения в родительский дом, я обязан опасаться всего.

— Расслабьтесь, наконец, Матвей Сергеевич, это честь для меня. Я очень ценю, что вы…

В этот момент из глубины коридора появилась женщина.

Она шла быстро, но без суеты, придерживая рукой тёплую шаль на плечах. Лет пятидесяти с небольшим, высокая, светлоглазая, с очень спокойным лицом, в котором сразу угадывалось то редкое сочетание мягкости и внутренней силы, которое не требует ни громкого голоса, ни особой важности.

Улыбка у неё была такая, будто она встречала не впервые увиденного человека, а давно ожидаемого дорогого гостя. И она очень была похожа на Матвея.

— Наконец-то, — сказала она, подходя ближе. — А то мы уже решили, что вы не дали согласия ехать в незнакомый дом, Ксения Дмитриевна, да ещё в такую даль. Вы так красивы! Впрочем, Матвей так и говорил.

— Матушка…

— Что, дорогой? Дай я тебя поцелую.

Она коснулась губами лба раскрасневшегося сына и снова повернулась ко мне:

— Меня зовут Анна Петровна. Сейчас же будет подан чай, Ксения Дмитриевна. Там стыть лютая.

В её голосе не было ни принуждённой любезности, ни изучающего интереса, которого я опасалась. Только искреннее радушие.

Она взяла мои руки в свои и чуть сжала пальцы, приглашая в дом.

В этой женщине было что-то сразу располагающее: не нарочитая ласковость, а именно уверенность хозяйки дома, что всё уже устроено как надо и беспокоиться больше не о чем.

Пока слуга уносил вещи, мы прошли дальше. Дом раскрывался постепенно. Сначала широкая гостиная с высокими окнами, между которыми висели старые семейные портреты; потом небольшая библиотека, где тёмные полки доходили почти до потолка; затем столовая, где на длинном столе уже стоял самовар, а рядом — блюдо с пирожками и ещё что-то — я не рассмотрела на ходу.

Всё было обжито, спокойно, без желания поражать или как-то специально производить впечатление.

На одном кресле лежала недовязанная шерстяная шаль, на подоконнике — забытые ножницы, возле лампы, раскрытая книга с заложенным засушенным листом.

Именно это живое дыхание дома делало его уютным и действовало сильнее всякой красоты.

Из соседней комнаты неожиданно выскочила собака — черная с рыжими пятнышками бровей такса, деловито обежала вокруг меня, чихнула и, решив, что опасности нет, коротко тяфкнула, будто поздоровавшись, и уселась прямо у моих ног.

— Это Фрося, — сказала Анна Петровна. — Она считает, что обязана первой утверждать всех гостей.

— И каков приговор, собака? — спросила я, наклоняясь.

— По-моему, она вам улыбается. А вот и чай. Сейчас выпьете, согреетесь и отдохнёте с дороги.

— Спасибо, — благодарно сказала я.

А Матвей отодвинул стул, приглашая меня присесть за стол.

Самовар тихо шумел, за окнами уже совсем стемнело, стекло отражало лампы, и в какой-то миг, когда хозяйка дома наклонилась налить чай, а Матвей дразнил Фросю, играя с ней, меня вдруг странно кольнуло ощущение узнавания.

Какое-то дежавю. Я точно была здесь в этот самый момент… Когда-то...

Конечно, этого не могло быть. Может быть, в каком-то давнем сне: лампа под зелёным абажуром, белая чашка, женская рука с тонким кольцом, собака у стула, тихий зимний вечер за окнами.

И чувство полной, почти детской защищённости, которое мне давно не приходилось испытывать. Настолько неожиданное, что я даже на секунду перестала слушать разговор, а прикрыла глаза на секунду, чтобы снова запомнить, не забыть этот момент.

— Вы устали? — мягко спросила мать Матвея, сразу заметив это.

— Простите… Да нет, не особенно. Не могла не заметить — как тихо у вас. В Петербурге соседи, за окнами жизнь кипит. А здесь благодать просто.

И именно в этот момент в коридоре что-то с грохотом упало.

Следом послышался возмущённый мальчишеский голос:

— Да говорю же вам, я её не трогал!

В дверях появился пацанёнок лет десяти, рыжеватый, вихрастый, с таким выражением лица, будто его только что несправедливо обвинили в государственной измене.

За ним шла пожилая женщина в переднике с огромным связным кольцом ключей и суровым выражением лица.

— Барыня, он опять в буфет полез!

— Я не полез, я искал варенье!

— А Анна Петровна позволила?

— Она бы при гостях шуметь не стала!

Мать Матвея прикрыла глаза рукой.

— Позвольте представить, — сказала она совершенно спокойно. — Это мой внук Николай Алексеевич. В обиходе Николаша.

— Наше главное стихийное бедствие. — добавил Матвей.

— Матюша! — покачала головой матушка.

— А что, неправда?

— Очень рад встрече, — проговорил Николаша с видом оскорблённой добродетели, проигнорировав Матвея и поклонившись мне. — Как вы добрались, вполне ли благополучно?

— Я тоже очень рада знакомству с вами, дорога была несколько длинной, но не скучной, — ответила я церемонно, едва сдерживая смех.

— Быть не может! — изумился он, взглянув на Матвея, а тот закатил глаза. Я всё-таки рассмеялась — мальчишка был очень потешный. Видно было, что скучать бабушке он не даёт.

— Скажите Дуняше, чтобы накрыла чай и Николаю Алексеевичу. И варенья ему… побольше, — фыркнула Анна Петровна.

Мы пили чай, ели горячие пирожки с капустой и с рыбой, говорили о чем-то. Чаепитие незаметно перетекло в ужин. А потом Анна Петровна отправила нас с Матвеем отдыхать.

Было так тихо, что казалось, утро наступало на цыпочках. Я проснулась от того, что привычка к тревоге, накопившаяся за недели, не допускала мгновения покоя. Вокруг было тепло, пахло свежестью, чем-то древесным и сушеной мятой.

Я не стала вставать сразу: просто лежала, чувствуя покой, и думала, что ещё никогда так не хотелось просто ничего не делать. Однако, голоса в столовой — Анны Петровны, Матвея и Николаши — заставили меня подняться.

С осторожным любопытством я коснулась комода, потом умывального столика. Прикасалась к предметам, слушая их и себя — внутри откликалось только радостными сполохами, которые вызывали смешанные, но приятные чувства. Как у нормального, обычного, счастливого человека не наделённого никакими магическими дарами и способностями. Зачем они счастливому человеку, правда? Впрочем, мне выбора никто не давал.

Зато у меня сегодня есть этот день, этот дом, эти люди, которых я могу на секунду представить своей семьёй, своими близкими. И всё это благодаря Матвею.

Когда я вошла в столовую — мой первый взгляд был на него. По моим, наверное, сияющим глазам, Матвей всё понял и вспыхнул, кивнул мне. Спохватился, поклонился и сделал несколько шагов навстречу.

Боковым зрением я заметила, что Анна Петровна наблюдает за нами и с трудом отвела взгляд от лица Матвея.

— Доброе утро, Анна Петровна. Воздух здесь просто волшебный, я спала, как убитая.

Анна Петровна закивала.

— А у нас так и спится, всё верно. К вам с утра Фрося начала скрестись, так я её увела.

Николаша ёрзал на своём месте, ожидая, когда эти взрослые закончат свои скучные приветствия и реверансы.

— Ксения Дмитриевна! Там снега выпало! Давайте крепость снежную построим! А то Матвей без вас не пойдёт, — и он скорчил скорбную рожицу, чтобы показать, как он этим расстроен.

— Коля, — с упрёком произнёс Матвей, — Ксения Дмитриевна приехала отдыхать, ей нужен покой.

Анна Петровна не вмешивалась, а лишь посмеивалась, позволяя “детям” всех возрастов разбираться самим.

— Позвольте возразить, Матвей Сергеевич, — произнесла я, усаживаясь на вчерашнее место, — Ксения Дмитриевна не больная и не немощная. И голосует за снежную крепость.

— Урррра! — завопил счастливый ребёнок.

— Николаша! — хором сказали Матвей и Анна Петровна.

Когда допивали чай, наши планы чуть было не сорвались. Очень уж мучал Колю один вопрос.

— Ксения Дмитриевна, а правда, что вы руками можете мысли читать и только дотронетесь — вам всё видно, кто и что натворил?

Анна Петровна ахнула и прикрыла рот, донельзя смущённая. Матвей встал резко, чуть не опрокинув стул.

— Ты откуда это взял, отвечай немедленно?!

Коля потух и сгорбился.

— Я подслушивал, — честно признался он, — ты с бабушкой разговаривал, а я под столом с Фросей играл в прятки. Ну и вы меня не видели. И я подслушал.

— Негодный мальчишка, — проговорил расстроенный Матвей, которому, видимо, было страшно неудобно передо мной, — никакой тебе крепости, марш в свою комнату!

Я рассмеялась беззвучно. Вроде и вмешиваться не хотелось в воспитательный процесс, однако и выручить Николашу было необходимо. А то бы и сама осталась без снежной крепости.

— Позвольте мне заступиться, Матвей Сергеевич, Анна Петровна, — просительно сказала я, — мне кажется, Коля не так уж виноват. Я ничуть не обижена и не расстроена, а вот если мы не выйдем лепить крепость — очень даже буду.

“Свободу Юрию Деточкину!” — произнесла я про себя, искренне забавляясь и наслаждаясь такой живой и тёплой семейной сценой.

Матвей пытался хмуриться, но тоже едва сдерживал смех.

— Хорошо, Николай, но только ради нашей гостьи ты не будешь наказан. Иди одевайся.

— Урррра! — снова завопил Николаша без тени расстройства и побежал в свою комнату. За ним радостно поскакала Фрося, предчувствуя веселье.

— Матушка, Ксения Дмитриевна, — сказал негромко Матвей, — сегодня после обеда я уезжаю в Петербург.

Анна Петровна не удивилась, а я, напротив, уставилась на него.

— Матвей Сергеевич, а как же я? Вы так говорите, как будто я остаюсь?

Вяземский легко кивнул.

— А так и есть, Ксения Дмитриевна. Мы с вами договорились, что вы полноценно отдыхаете три дня. После я за вами приеду. Вы уже сказали, что вам здесь спокойно спится, дышится. Матушка позаботится о вашем удобстве (Анна Петровна кивнула при этих словах), а там сами смотрите — можете гулять, читать, спать целыми днями…

Я хотела возразить, что уже прекрасно отдохнула, но встретив спокойный взгляд Матвея — приняла его решение. В конце концов, он был прав — мне здесь хорошо.

— Только обещайте мне, что не станете расследовать здесь никаких преступлений, — улыбаясь предупредил Матвей, — только отдых.

— Бог с тобой, сынок, какие у нас тут преступления, — поспешно сказала Анна Петровна, — не было никогда и откуда им взаться.

— А тогда — идём строить крепость, время идёт, — поднялся Матвей.

— Спасибо за завтрак, Анна Петровна, — поблагодарила я, и вообще, за всё.