С самого утра я не могла найти себе места. Это было не беспокойство — нет, куда хуже. Словно кто-то невидимый тянул за тонкую жилку внутри, дёргал, настойчиво, без передышки. Я ходила из комнаты в комнату, останавливалась, забывая, зачем пришла, и снова начинала мерить шагами пол, будто от этого могло стать легче. Руки ныли. Не болели — именно ныли, как перед переменой погоды, когда суставы словно вспоминают все свои прошлые обиды. Я сжимала и разжимала пальцы, тёрла запястья, но ощущение не уходило. Напротив — усиливалось.

«Проклятый дом», — подумала я бессильно и тут же поймала себя на том, что мысль эта всплыла слишком легко. Как ощущение.

Меня тянуло туда физически. Хотелось сорваться, одеться, выйти, сесть в экипаж и ехать, ехать немедленно, не дожидаясь никого.

— Стоп, — сказала я вслух, резко, словно одёргивая не себя даже, а кого-то другого. И поймала себя на том, что уже стою у шкафа, перебираю перчатки, выбирая пару. Сердце билось неровно, дыхание сбивалось, как после бега. И именно в этот момент до меня дошло — холодно, ясно, до неприятного отчётливо.

Это не моё желание — дом тянул меня к себе.

Не любопытством, не зовом загадки — нет. Он хотел дотянуться. До меня, до моей памяти. До того, что я уже увидела и почувствовала. Меня передёрнуло. Я отступила от шкафа, будто от края обрыва.

Чтобы не поддаться, я заставила себя заняться самым обыденным. Навести порядок. Вымыть посуду. Переложить свои записи с места на место. Я двигалась быстро, резко, почти лихорадочно. Чай остыл, так и не тронутый. Тряпка в руках скользила по столу, а мысли всё равно возвращались туда.

Лица жильцов всплывали перед глазами, как сквозь мутное стекло. Домработница — старательная, аккуратная. Семейная пара, уверяющая, что у них всё хорошо, и тут же забывающая собственные слова. Старуха с ребёнком… Их образы расплывались, будто кто-то вытравливал краски, оставляя только смутные силуэты.

Я вдруг поняла, что живущие в этом доме люди чувствуют себя так постоянно.

И тогда мне стало по-настоящему страшно.

Если дом способен так тянуть меня — здесь, на расстоянии, — что он делает с остальными? С Матвеем? С командой? Я больше не сомневалась — ждать было нельзя.

Я оделась быстро, схватила пальто, перчатки. В экипаже сидела, вцепившись пальцами в ручку, глядя в окно, но не видя улиц.

В Управлении было шумно, деловито, буднично. Матвея я нашла за работой. Он выглядел спокойным, сосредоточенным — обычным. Он поднял на меня глаза с вежливым удивлением.

— Ксения Дмитриевна?

У меня внутри всё оборвалось.

— Матвей, — сказала я с нажимом, подходя ближе. — Вчера мы были в доме. Помните?

Он кивнул, словно я напомнила ему о чём-то второстепенном.

— Да, конечно. Я собирался…

— Нет, — перебила я. — Вы не собирались. Вы забыли.

Он нахмурился, попытался возразить, но я уже говорила быстро, не давая ему ускользнуть обратно в этот вязкий туман.

Я напоминала: детали. Реакции людей. Подвал. Плечо Карпова. Немова, которому стало дурно. Запах гари, которого «не было».

Я видела, как меняется его лицо. Как в глазах появляется сначала раздражение, потом недоумение, а затем — резкое, почти болезненное понимание.

Он медленно выдохнул.

— Чёрт… — сказал он тихо. — Вы правы. Это какое-то наваждение.

Он поднялся резко, отодвинув стул.

— Мне нужно собрать тех, кто на месте. Немедленно.

Приказы полетели чётко, без лишних слов. Туман рассеялся.

— Ждите меня — я к Победоносцеву, — добавил он уже мне. — Вы молодец, Ксения Дмитриевна.

Ждать пришлось недолго.

По возвращении лицо его было бледным, губы сжаты, взгляд тяжёлый.

— Едемте сейчас, — сказал он без предисловий.

Мы сели в экипаж, и только тогда он заговорил, коротко, отрывисто, будто боялся потерять нить.

— Вы были правы. Пожар был. Пятнадцать лет назад. На этом месте стояла богадельня — сгорела почти дотла. Погибли люди. Дело тогда закрыли тихо, виновных не нашли. Я бы сказал, не искали. Землю быстро продали. Дом построили прямо на пепелище.

Он замолчал, глядя вперёд.

Я медленно закрыла глаза.

Вот оно. Загубленные души, неотмоленный чей-то грех. Выжженая земля, которая приняла на себя это проклятие.

Мы подъехали к дому на двух экипажах. Зимний воздух был плотный, влажный, словно перед снегопадом, и от этого голова ещё сильнее казалась ватной. Когда мы вышли, никто не заговорил сразу — будто каждому нужно было убедиться, что он вообще стоит на земле.

— У кого как? — наконец спросил Матвей, постучав пальцем по лбу.

— Будто пухом набито, — буркнул Карпов, потирая виски. — И перьями.

— Точно, — подтвердил кто-то. — Мысли есть, а ухватиться не за что.

Я прислушалась к себе — в голове была не пустота, а наоборот: слишком много всего, но без порядка. Как если бы кто-то вытряхнул ящик с письмами, фотографиями, звуками и запахами, и переворошил.

— Мне… нормально, — сказал Михаил Андреевич Дроздов и даже как будто удивился собственным словам. — Всё помню. И прошлый раз, и дорогу, и разговоры.

Я посмотрела на него внимательнее. Он стоял ровно, без напряжения, лицо спокойное, взгляд ясный.

— У меня тоже без провалов, — отозвался Суриков. — Но я всё сразу записывал, потом всю ночь перечитывал. Наверное, потому и держится.

Матвей кивнул, мысленно складывая картину.

— Значит, так. Двое — без помех. Остальные… — он не договорил, но и так было ясно.

Мы быстро восстановили события прошлого визита. Кто куда ходил, кто что видел, где кому стало плохо. Я слушала и ловила себя на странном чувстве: будто всё это происходило не вчера, а давно, и при этом — слишком близко. Точно как сон, который ещё не выветрился.

— Есть вопрос, — сказал Матвей уже на ходу, когда мы направились к подъезду. — Почему у нас не было провалов сразу после прошлого визита?

Он произнёс это вслух, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Возможно, — медленно сказала я, — дом не почувствовал от вас угрозы.

— Или почувствовал, — хмыкнул Карпов, — и провалы были. Просто мы о них не знаем.

— Думаю, вы правы, — сказала я твёрдо. — Ведите меня в подвал.

Матвей хотел что-то возразить — я видела это по его лицу, но не стал. Лишь коротко кивнул.

Подъезд встретил нас гулкой тишиной и сияющей чистотой, как и вчера. Я сняла перчатки ещё у входа. Ладони сразу отозвались — покалыванием, тёплым, неприятным.

Лестница вниз.

Первый пролёт — и мир дёрнулся.

Не резко, нет. Сделал незаметное движение, как будто дом стоял на воде. В голове заколыхалось. Мысли потекли в стороны, расползлись. Я ухватилась за перила — холодные, влажные.

Второй пролёт — и туман.

Густой, вязкий, он накрыл сознание, но не полностью. Сквозь него начали проступать образы. Обрывками. Я почувствовала жар — сухой, злой, обжигающий. Он лизнул кожу, и я невольно вскрикнула, отдёрнув руку от стены. В горле встал запах гари — едкий, горький, настоящий.

— Ксения Дмитриевна… — услышала я голос Матвея, будто издалека.

Пол под ногами снова качнулся. Картинки посыпались одна за другой, как стекляшки в калейдоскопе: тёмные коридоры, тени людей, кашель, крик — тонкий, старческий, рвущийся. Кто-то стучит в дверь. Кто-то зовёт.

Я зажмурилась, но это не помогло.

Огонь был везде. Он шёл по стенам, по потолку, по воздуху. Я чувствовала, как он обжигает щёки, лоб, руки. И вместе с этим — страх. Не мой. Чужой. Массовый. Давящий.

Меня затошнило.

— Назад, — жёстко сказал Матвей. Я почувствовала, как он берёт меня за плечи, тянет. — Уходим.

Плохо было не только мне.

Карпов опёрся о стену, тяжело дыша. Суриков побледнел, но держался. Павел Сергеевич согнулся почти пополам, зажимая рот рукой.

— Простите… — выдавил он. — Я… не могу…

Я открыла глаза и, несмотря на головокружение, попыталась увидеть главное. Меня волнами накрывали ощущения: жар, дым, паника, запертость. И чувство, что всё это повторяется снова и снова.

Матвей всё-таки развернул меня, почти силой. Мы начали подниматься, спотыкаясь, цепляясь за перила. С каждым шагом туман отступал, но жар ещё долго жёг изнутри.

Наверху я остановилась, прислонившись к стене, и только тогда позволила себе глубоко вдохнуть.

Мир перестал качаться, но в голове всё ещё гудело. Воздух снаружи показался резким, почти колючим, но свежим и я жадно вдохнула его, стараясь вытеснить из горла призрачную гарь.

Остальные выбирались следом — кто медленно, кто с видимым усилием. Мы молчали. Не потому что нечего было сказать, а потому что пока не могли говорить.

Павел Сергеевич стоял чуть поодаль, бледный до зелени, обеими руками сжимая перила крыльца, будто они были единственным, что удерживает его в вертикальном положении. Карпов тяжело опустился на ступеньку, придерживая больное плечо, и сквозь зубы выдохнул — коротко, зло. Суриков прислонился к фонарному столбу, закрыл глаза. Дроздов выглядел лучше всех, но и он был непривычно молчалив, словно увиденное всё-таки задело его позже, уже догоняя.

Меня всё ещё подташнивало.

— Здесь… — я запнулась, собирая голос. — Здесь больше нельзя оставлять людей.

Матвей сразу повернулся ко мне. Лицо у него было собранное, но сероватое — он тоже держался на усилии воли.

— Я готова рассказать всю картину, я всё увидела, — продолжила уже увереннее. — Но мне нужно некоторое время прийти в себя. И всем остальным — тоже.

Павел Сергеевич поднял на меня виноватый взгляд.

— Простите… — начал он.

— Не за что, — перебила я мягко. — Вам сейчас хуже всех.

Я снова посмотрела на Матвея.

— Господин Вяземский, — сказала я уже деловым тоном. — Вам нужно заняться срочным расселением жильцов. Прямо сейчас. Сегодня.

Он помолчал секунду, затем кивнул.

— Это будет непросто.

— Понимаю, — ответила я. — Но это необходимо сделать сегодня. Если эта сущность почувствовала настоящую опасность для себя — она начнёт забирать не только память людей, но и их самих.

Матвей смотрел на меня внимательно, словно взвешивая не только слова, но и состояние, в котором я их произносила.

— Могу поехать с вами, — добавила я, — и ответить на любые вопросы. Перед любым чиновником. Объяснить, что здесь происходит и что будет дальше, если людей не вывести.

Матвей коротко выдохнул.

— Хорошо. — И уже громче, для всех: — Передохнём несколько минут и едем.

— Я останусь, покараулю? — спросил-предложил Дроздов, — вдруг эта нечисть учинит что. Хоть за пожарной командой пошлю.

Это было резонно и я кивнула.

Дом стоял за нашей спиной — нарядный, спокойный, на вид такой безобидный. Я не оборачивалась. Мне казалось, что он смотрит мне в спину всеми своими окнами.