Мы вошли в подъезд. Первым — Дроздов, за ним Матвей, после него Суриков и я. Карпов, держащийся за плечо, и Петенька завершали процессию.

Дом встретил нас тишиной. Мне почудилось, что жильцы дома, как заговорённые, стоят все истуканами за дверями своих квартир и не шевелятся, не дышат. Даже жутко стало. Разгулялось воображение.

Парадная была светлой, ухоженной: чистые стены, аккуратная лепнина под потолком, отполированные чугунные перила. На площадке первого этажа висело большое зеркало в потемневшей раме — не новое, но тщательно вычищенное. Всё говорило о том, что за домом следят, ухаживают. Мой дом был скромнее. Но меняться я бы точно не стала.

— Красивый какой, — заметила я вслух.

— Это верно, — коротко ответил Матвей. Он ждал моих действий.

После этого все разошлись по точкам и позициям, которые мы обсуждали ранее.

Я сняла перчатки сразу, не раздумывая, и положила ладонь на перила.

Запах пришёл мгновенно. Я вздрогнула. Как будто облако дыма и гари на меня опустилось.

— Здесь был пожар? — спросила я тихо. И закашлялась невольно — невидимый дым разъедал горло.

Матвей ответил, отрицательно покачав головой:

— В архивах упоминаний нет. Ни жалоб, ни актов. Но слишком многие жильцы говорят о запахе гари… впрочем, потом утверждают, что никогда о нём не упоминали.

Я провела рукой по стене — медленно, прислушиваясь.

На миг мне показалось, что где-то выше раздался крик. Не громкий — сорвавшийся, короткий. Я резко подняла голову, но лестница была пуста.

— Вы тоже это слышали? — спросила я.

— Нет, — ответил Матвей, листая что-то в своей папке. — В опросных листах несколько человек упоминали… — он снова поискал, — Вот — ощущение тревоги без причины.

Мы поднялись выше. Я решительно постучала в одну из дверей.

Нам открыла женщина лет сорока, аккуратная, собранная. Она увидела мундир Матвея и представилась сразу, будто отчиталась:

— Марфа Игнатьевна. Домработница. С проживанием. Уже пятый год здесь.

Матвей проговорил спокойно, без давления:

— Мы уточняем жалобы жильцов. Скажите, пожалуйста, замечали ли вы что-нибудь необычное?

— Нет, — ответила она уверенно. — Дом спокойный. Хороший. Я много где жила…

— А вы уверены, что спокойный? — уточнил он и, глядя в бумаги, добавил: — Вот здесь у меня отмечено, что неделю назад вы говорили о странных звуках по ночам.

Марфа Игнатьевна моргнула.

— Я?.. — она запнулась. — Простите… я не помню.

Она явно смутилась. Не испугалась — именно смутилась, как человек, внезапно усомнившийся в собственной памяти.

— Может, и говорила, — неуверенно добавила она и перекрестилась. — Сейчас… сейчас не вспомню.

— Это вас беспокоит? — спросила я мягко.

Она кивнула, уже без всякой уверенности.

— Немного. Когда забываешь, страшно так становится… — она осеклась и поспешно отступила. — Вы простите, барышня, господин хороший, мне пора.

Когда дверь закрылась, Матвей коротко выдохнул.

— Так почти у всех, — сказал он. — Сначала отвечают чётко. Потом начинают путаться. И чем больше вопросов — тем сильнее мнутся.

На следующем этаже мы столкнулись с пожилой супружеской четой Игнатовых. На наши вопросы они отвечали охотно, перебивая друг друга.

— Да, жалобы были, — говорил мужчина. — Соседи рассказывали. Не приведи Господь…

— А там кто знает — правда это или болтовня, — тут же встряла его жена.

Матвей перелистнул лист.

— Позвольте уточнить, — сказал он. — Здесь указано, что вы говорили о ночных звуках и ощущении, будто кто-то ходит по лестнице.

Они переглянулись.

— Мы? — женщина нахмурилась.

— Не было такого, путаете вы что-то, господин, — медленно сказал мужчина. — Или… — он замолчал. — Подожди, Марья, может ты что-то говорила?

— Говорила, — ответила она неуверенно. — Но о чём?

Оба выглядели растерянными. Не напуганными — именно растерянными. И это было страшнее для меня по ощущениям.

Покачивая головами и переговариваясь тихонько между собой, они стали спускаться по лестнице.

А я снова коснулась стены.

На этот раз пришло другое ощущение — торопливость, суета, чьи-то шаги вниз — я прямо услышала их. И снова — дым. Где-то глубже, гуще.

— Я не знаю, как объяснить своё ощущение, — сказала я, когда мы вышли обратно в подъезд. — Вот в прошлом деле — в человека вселилась сущность. А тут как будто в целый дом. Но ведь раньше всё было нормально. Что разбудило эту дрянь? И почему? Никакой ясности. “Оно” как будто чувствует меня и прячет воспоминания и мысли.

Матвей посмотрел на дом так, будто впервые увидел его по-настоящему.

— Значит, мы здесь надолго, — сказал он. — Лишь бы ничего не случилось, до того времени, когда мы разберёмся.

Мы все собрались в холле дома. Высокие окна пропускали холодный зимний свет, полы блестели от тщательной уборки.

Матвей Вяземский стоял прямо, спина ровная, плечи расслаблены, взгляд сосредоточенный. Его присутствие внушало спокойствие и уверенность. Я невольно задержала взгляд на нём, оценивая, как он держится — строгий, собранный, благородный… И тут же удивилась сама себе: сколько лет держалась подальше от чувств, а тут — чуть ли не бабочки порхают. «Да ты поплыла, матушка», — издевательски сказала я сама себе и скомандовала мысленно: «Соберись, малахольная, мы тут работаем».

— Господа, — сказала я, стараясь, чтобы голос был ровным и спокойным, — позвольте вас пригласить ко мне на чай. Мы можем удобно расположиться, обсудить всё спокойно, без спешки и холода. Февральская улица явно не располагает к беседам на мостовой.

Матвей взглянул на часы, затем спокойно кивнул:

— Время есть. Поедемте, Ксения Дмитриевна.

Мы сели в экипаж, и я позволила себе спокойно устроиться, наблюдая за улицей. Прохожие, лица которых мелькали в бледном зимнем свете, не обращали на нас внимания, не знали, какие страшноватые чудеса происходят вокруг.

Я рассеянно следила за их силуэтами, мысленно перебирая данные, которые мы собрали, готовясь к дальнейшему обсуждению.

Мы подъехали, двери экипажа открылись. Я вдохнула морозный воздух и почувствовала лёгкую радость: вот оно, спокойное место, дом, где можно сесть, разложить карты, обсудить всё, что нужно, без спешки и суеты.

Дома я быстро разобрала корзины с продуктами, которые успели доставить из лавки за время моего отсутствия. Очень кстати пришлись баночка вишнёвого варенья и мёда с фирменным знаком “Медовый дом княжны Полины” (1) — я разложила их по креманкам.

Те бублики, что принёс накануне Матвей, я решила разогреть по старинке — по бабушкиному способу, не на масле, а на капле воды, под крышкой, чтобы пар поднимался и равномерно прогрел их. Моя бабушка почему-то называла это «еврейский разогрев», и я, по привычке, так делала всю жизнь. Вскоре бублики стали мягкими, пышными, почти как только что из печи. Запах выпечки наполнил квартиру, и я невольно улыбнулась: мужчинам это придётся по вкусу.

— Господа, прошу к столу, — сказала я.

До этого они расселись кто где — на стулья, на диван, кто остановился у окна, глядя на улицу.

— Алексей Николаевич, начинайте, пожалуйста, — сказала я, усаживаясь за стол напротив Матвея.

Карпов, потирая плечо, начал рассказывать о встречах с жильцами. Он вспоминал: их слова перемежались смущенными междометиями и заиканиями: «Вы спросили… а, ну да, вот давеча…» — и тут же, словно забывая, о чём говорили, добавляли совсем другое. Я слушала, отмечая каждый нюанс: это не их память, это словно сама аномалия шепчет им, как им быть.

— Господин Левицкий, — сказала я, — и вы ваши наблюдения, пожалуйста.

Доктор отчитался, как он встретил старуху с ребёнком на лестнице. Разговорил. Мальчик кричал по ночам, будто кто-то душил его тёмным облаком, а старуха — старая, уставшая, с бледными руками — говорила, что видела странные тени, слышала шёпоты, которые не могли быть от соседей.

— А в одной квартире хозяин слёг около восьми месяцев назад, — добавил Левицкий. — Я уж, простите, своеволие проявил, но не мог не осмотреть больного. Симптомы странные, непонятные, словно взяты от разных болезней понемногу. Встать не может, держится за кровать, слабый, глаза блестят лихорадкою — ничего ясного не понять.

Дроздов рассказал, что спускался в подвал и почувствовал нечто странное:

— Пашенька даже не смог приблизиться — ему стало дурно. На ступенях остался.

Пашенька — Павел Сергеевич Немов — слушал, бледный и усталый, временами морщился, словно каждое слово давалось ему тяжело. Он потом покраснел и виновато развёл руками:

— Простите, Ксения Дмитриевна, не хотел вас подвести…

— Что вы, Павел Сергеевич, — сказала я мягко. — Это ваша особенность, наоборот, она поможет нам лучше понять происходящее.

Я улыбнулась, слегка подбадривая его взглядом, чувствуя, что мои слова приносят ему хоть маленькое, но облегчение.

— Алексей Николаевич подтвердит, — вставил Карпов, — у меня тоже плечо дергалось, так и сел рядом с Пашенькой.

Мы устроились за столом, и все с удовольствием стали уминать горячие бублики, запивая их сладким чаем. Я сама держала чашку в ладонях, наслаждаясь теплом и ароматом, слушая, как мужчины делятся впечатлениями, как Карпов и Левицкий обсуждают детали встреч с жильцами, как Дроздов и Пашенька осторожно добавляют наблюдения про подвал.

— Бесовщины там — знатно, — пробормотал Карпов, качая головой.

Я тихо кивнула, стараясь не вмешиваться, но мысленно уже пыталась сложить всё воедино.

— А я, когда касалась стен, слышала крики, когда касалась полов — ощущала, будто обжигает. Запах гари — хотя, господин Вяземский, вы уверяете, что пожара не было.

Матвей лишь покачал головой:

— Нет, пожара не было. — Жильцам кажется, — сказал он, — а вы всё верно чувствуете. Но, видимо, в этом самое главное совпадение.

Я прислушалась, отметила каждую деталь, каждый сбой в воспоминаниях жильцов.

— Значит, работаем в этом направлении. Я встречусь с хозяином дома, уточню подробности, — добавил Матвей. — Нам явно не всё сообщили.

— Господа, — сказала я, — мне было приятно с вами работать. Скорее всего, мы ещё раз выедем на место. Павел Сергеевич, вы тоже поедете? Может, не нужно? Только плохо вам станет, а вы всё уже отработали, что могли.

— Конечно, поеду со всеми, — ответил парнишка краснея и выпрямляясь, стараясь придать себе уверенность. — А ну как помощь моя всё же потребуется.

Матвей задержался на пороге, взглянул на меня, серьёзно и спокойно:

— Завтра будьте готовы в любой момент. Я постараюсь добыть новые сведения о доме, и мы поедем туда сразу же.

Мы попрощались. А когда Матвей поцеловал мне руку, мне показалось, что он задержался губами на моих пальцах чуть более, чем на секунду.

— Берегите себя, — сказали мы с ним почти одновременно.

И я, смутившись, закрыла за ним дверь.