Стоя в Командном отсеке наверху, на «Энкиду», и вглядываясь в первые данные съёмки планеты Имир внизу, капитан Хеорест Холт поставил экипажу задачу найти решение. Устроить мозговой штурм. Никакая идея сейчас не бывает слишком безумной. Орбита «Энкиду» по крайней мере была безупречной, и, несмотря на повреждения корабля и продолжающийся ремонт, у них осталась работоспособная производственная мощность. Во всяком случае, для проектов малого и среднего размера. Потеря главных заводских цехов означала, что новый челнок или что-либо подобного масштаба никто уже не построит. Пока Инженерная служба латала пробоины, Научная пыталась выстроить будущее из осколков, оставленных им судьбой. Затем Научная докладывала Безопасности, та высказывалась о том, как люди могли бы в этом будущем жить или, наоборот, не выжить, — и все возвращались к чертёжной доске на полпути. Хеорест Холт был вынужден признать, что там, на Земле, никто толком всё не продумал, потому что это и невозможно было продумать, не по-настоящему. Не будучи столь же невежественными, какими были они, о том, что поджидает их среди звёзд. А ведь множество людей отчаянно поверило в идею заранее подготовленных Эдемов — потому что чем ещё убедить кого-то взойти на корабль, отправляющийся в многотысячелетний перелёт в небытие?

Он надеялся, что другие ковчеги нашли что-нибудь получше, но это всё, что он мог уделить размышлениям об остальном человечестве.

Дистанционные аппараты, спущенные на поверхность, доставляли образцы искусственных терраформирующих организмов, и они и вправду были именно таковы. Гембел, заикаясь, разражался восторженными тирадами о том, как элегантно всё это спроектировано, но та же изощрённость означала, что за организмами не было ничего, кроме их предназначения. Планктон, микробы и лишайник, обложенные жёсткими генетическими ограничениями, которые за всё это время так и не удалось прорвать. По крайней мере, угрозы человеческой жизни никакой. Ничего, что отравит их или заразит. По сути, крохотные машинки, у которых даже численность популяций была задана конструкцией, так что они не могли выйти из-под контроля и затянуть мир гниющей микробной коркой. А в остальном это был мир мертвее даже той умирающей Земли, которую они покинули. Моря без рыбы, суша без травы, небеса без птиц. Даже не та скудость видов, что осталась Земле, — приспособленцы и падальщики, — когда человечество наконец махнуло рукой на свою старую родину.

У «Энкиду» имелась скудная библиотека генетической информации и способность проектировать некоторые виды. Они-то думали, что жизнь им предоставят хозяева, но кто-то всё же заложил небольшой запас знаний на случай худшего сценария. У них было несколько растений, которые можно засеять, и несколько животных. Скот. Экосистемой это, конечно, не назовёшь, но, быть может, вышла бы колыбель, в которой люди смогли бы жить. На время. Пока не подвернётся что-нибудь получше. Пока они не разгадают некий секрет, что превратит Имир в рай. Гембел переоборудовал один из отсеков «Энкиду» в террариум Имира — Имирариум? — и пытался заставить хоть что-нибудь в нём выжить. Химический баланс пыльной земли был неподходящим для земной жизни. Не настолько неподходящим, чтобы убить сразу; но достаточно, чтобы дать всевозможные долгосрочные последствия. Сумеет ли он вывести растения, которые отфильтруют эту «неподходящесть» и дадут им что-то в пищу? Возможно. Исследования продолжались. Гембел, разумеется, не рассчитывал возглавить научную группу — вот только бедняга Мазарин так и не проснулся. А Холт просил его провести исследование, на которое ушла бы целая жизнь, ещё вчера. Что было особенно жестоко, учитывая, что сутки на Имире длились где-то от пятнадцати до шестнадцати часов — режим, к которому все они пытались приспособиться и по большей части не могли. Год составлял чуть больше трёхсот коротких суток, а осевой наклон превышал земной, так что планета качалась, как волчок, и полушария поочерёдно менялись суровыми зимами и иссушёнными летами, разделёнными тем, что Халена называла «сезоном молний». Была ещё и слишком большая луна, у которой была своя собственная луна, отчего приливы устраивали дикий разгул. Это означало, что селиться где-либо рядом с морем было бы роковой ошибкой; вот тебе и морская аквакультура.

Гембел и Халена постоянно спихивали задачи Эси Арбандир на том основании, что — за неимением Древних, с которыми можно поболтать, — она, по сути, стала для всех остальных палочкой-выручалочкой. Она хотя бы могла обсуждать с Гембелом, как Древние занимались земледелием — насколько вообще кто-либо об этом знал. И как они устраивали своё общество в разные эпохи — в той мере, в какой они когда-либо объясняли это в уцелевших обрывках своих писаний. Когда она вызвала Холта, он предположил, что это чтобы пожаловаться на роль девочки на побегушках у Ключевого экипажа.

Она сидела в отсеке настолько тесном, что, не вставая, могла дотронуться до всех стен, склонившись над одной из многофункциональных консолей корабля. Она слушала сигналы, увидел он.

— Другие ковчеги? — спросил он. Хорошо бы знать, что добрался кто-то ещё. Но она покачала головой.

— Послушай вот это, — сказала она ему.

Она слушала не звёзды, а Имир. Искала какую-нибудь тайную лабораторию или тайник Древних, некий дар, оставленный далёкими предками, который превратил бы мир из пустоши в дом. Не повезло, но она нашла…

Кое-что.

Сигналы. Или, по крайней мере, некий узор в фоновых помехах. Вот только очень сложный, а вся беда с узорами в том, что, хотя простые распознаются легко, они вероятнее всего порождены чем-то не более разумным, чем базовая работа космоса. Но по мере того как узор усложнялся и, следовательно, всё очевиднее выглядел искусственным, вычленять его из шума становилось всё труднее и труднее, пока не оставалась одна электронная парейдолия, замыкающая круг обратно к тому же природному гулу.

Эси, всякий раз как выдавалось время, занималась тем, что пыталась выделить эти сигналы. Никому больше она не сказала. Над ролью классициста насмехались достаточно, чтобы не напрашиваться на новые издёвки. Но теперь она рассказывала Холту. Потому что Холт и Эси ладили — время от времени спали вместе, выслушивали жалобы друг друга, просто были рядом друг для друга, — так что она знала: он не поднимет её на смех.

Она проиграла ему всё, что записала, — и явно считала это ерундой. Что она таращилась в стену так долго, что ей начали мерещиться карты, схемы и картины в разводах и трещинах. Но она заранее гадала, как отреагируют все остальные, а для Холта сигнал там был совершенно точно. Узор, признак умысла. Даже пока она принижала и высмеивала свою находку, он рылся в метаданных, пытаясь понять, что именно слушает. Затем он созвал Ключевой экипаж — по крайней мере, назначил удалённое совещание на то время, когда все разом будут бодрствовать, — и все они прослушали то, что нашла Эси.

Это сводило с ума, потому что сигнал появлялся лишь временами, а дистанционные аппараты ничего не обнаружили, — значит, что бы это ни было, оно погребено под кто знает какой толщей грунта или камня. Не походя ни на одну известную передачу Древних, оно не содержало ничего разборчивого. Оно не повторялось, как предупреждение или маяк. Каждый случай, что засекла Эси, был иным. И всё же каждый явно вязался со всеми прочими и был точно так же совершенно отличен от чего бы то ни было — древнего или современного — в библиотеке «Энкиду». Анализ корабельных систем зашёл в тупик, когда его запросили о сходствах. Оно было попросту слишком иным. В итоге у Эси набралась целая библиотека передач с этого в остальном безмолвного мира внизу — достаточная, чтобы быть настолько уверенным, насколько вообще возможно, что они улавливают обрывки чего-то, битком набитого информацией: языка, кода, смысла. Вот только для них — бессмысленного, потому что оно не поддавалось никакому анализу. А потому — сводящего с ума.

К тому времени начал сходиться и целый ряд кривых. Общая конструкция корабля была отремонтирована настолько, насколько это вообще было возможно, — ценой всего лишь пятисот сорока восьми дополнительных единиц груза. И наоборот, состояние той малой части «Энкиду», в которой сейчас обитали Ключевой экипаж и их команды, ухудшалось до такой степени, что половина усилий Олфа уходила лишь на то, чтобы всё это удерживать на плаву. Никто и не рассчитывал, что даже новый и целый корабль-ковчег будут месяцами активно населять. Для этого существовали планеты. А «Энкиду» достиг Имира в состоянии, которое не тянуло ни на «новый», ни на «целый». Впрочем, у Гембела был план.

Заместитель по науке на удивление достойно принял вызов, вынужден был признать Холт. Общался он ужасно — не только из-за рваной, спотыкающейся речи, но и из-за общей неспособности донести что бы то ни было с оглядкой на чужую точку зрения или уже имеющиеся знания. Зато работу по презентации он мог делегировать. А там, где его способности оказались на вес золота, — это в области кризисных экосистем. То, что осталось Старой Земле после катастрофических войн Древних и отравления среды, теперь было абсолютным пределом их надежд на Имире. По крайней мере, поначалу. Будем надеяться, что дальше мы сумеем сделать лучше. У Гембела была дюжина растений и две дюжины животных, которых он мог надёжно воссоздать, вырастить, развести и даже довести до процветания в своём Имирариуме. Вместе эти виды, дай им шанс закрепиться на планете, обеспечили бы живую основу для колонии. Небольшой колонии. По крайней мере, поначалу.

Поскольку работа с дронами была передана Безопасности, планетарной съёмкой заведовала Халена Гарм. После открытия Эси она в итоге оказалась в подчинении у самой классицистки, пытаясь отследить источник сигналов уцелевшими аппаратами с их никудышными приборами. В конце концов всё, что ей оставалось, — созвать виртуальное совещание и сообщить их разбросанным по кораблю изображениям, пока каждый занимался своими делами, лучшее, что она смогла добиться. Что она способна сузить область до одного-единственного региона планеты — равнины между колеблющимися берегами реки и холмистой возвышенностью, которая проносящимся над ней аппаратам напоминала костяшки кулака мёртвого великана.

— Геофизические сканы намекают, что под теми холмами, возможно, что-то зарыто, — вот и вся её лучшая догадка. — Только у нас нет ни мощности, ни точности аппаратуры, чтобы знать наверняка. Мы пытались подать ответный сигнал разными способами — подражая тому, что принимала Эси, или просто так, как обычно кого-то окликают, — но ответа нет. И это не первоочередная задача. Наша первоочередная задача — выжить. Откровенно говоря, пусть в этом разбираются наши дети — когда мы построим достаточно будущего, чтобы в нём завелись дети.

Холт дал этой мысли осесть. Что, если работать по-настоящему упорно, они сумеют вырубить в этом бесплодном мире ровно столько опоры, чтобы он стал местом, где могли бы появиться дети, которые затем вытерпели бы ещё поколение всего этого. И ещё одно. И ещё. И всё лучше и лучше. Всё больше и больше. Вот только по-прежнему свербела мысль: там, внизу, зарыто нечто, способное таить… что? Все чумы и ужасы Древних, запертые и неумело пытающиеся сказать им держаться подальше? Или некий необъятный рог изобилия чудес, который перевернёт жизнь тех гипотетических детей, — лишь бы только суметь до него добраться. Лампа, полная услужливых джиннов. Весь тот рай, что им обещали, который Древние так и не удосужились выпустить на Имир.

А мы искали их повсюду. Древние — старая Империя — здесь определённо были: на этой планете или на орбите над ней. Они запустили процесс превращения мёртвого камня в живой мир. Вот только затем ушли, оставив лишь зачаточные терраформирующие отпечатки на поверхности и ни единого — над ней, ни клочка мусора, кружащего вокруг Имира. Они исчезли, бросив свой священный труд незавершённым. И вот теперь здесь «Энкиду» — с отказывающими системами и поредевшим грузом, отчаянно ищущий где бы поселиться так, чтобы это не требовало непрерывного обслуживания каждый миг каждого часа суток. Сколько бы часов в этих сутках ни было.

Уходи далеко-далеко от источника сигнала, говорил он себе, но в итоге так и не смог принять это решение. Безопасное решение. Правильное решение, какое и надлежит принять ответственному командиру. Потому что Эси заразила его обещанием того мимолётного сигнала, ничуть к тому не стремясь. Потому что он верил в желания и волшебство, в древних богов и спасение по принципу deus ex machina. Что, если там, внизу, зарыта та самая machina, из которой этот deus мог бы явиться?

— Я просматривал реестр груза, — сказал он им. Именно так его учили на Земле называть всех этих беспомощных замороженных людей, которых они притащили в такую даль. — Я составил список тех, кого нужно разморозить и подготовить. Люди с нужными навыками. Первая волна колонистов. Ограниченная. Нам придётся кормить их минимум год тем, что способен дать «Энкиду». Это ограничивает численность колонии. А после, если Гембел сделает своё дело, у нас, возможно, будет урожай. — Непривычное слово, экзотическое на языке. — Но нам понадобится каждая пара рук, работающая на полную мощность, и не больше ртов, чем это позволяет прокормить. Допуски очень строгие. — Краткая выжимка из всех дней и ночей, что он провёл — коротких дней, коротких ночей, но они всё равно складывались в срок, — составляя этот список личного состава, который дал бы новой колонии абсолютно наилучший шанс на выживание. Который дал бы наилучший шанс человечеству. От Ключевого экипажа к их командам, а от их команд — к более широкому набору счастливчиков из груза, которым позволят проснуться и жить, работать и умереть.

Остальные будут спать дальше — пока Холт со своими избранными не выцарапают это будущее из негостеприимной поверхности Имира, достаточно, чтобы можно было пробудить их и дать им сойти на планету, пригодную для более широкой человеческой жизни.

— Я очень горжусь, — сказал он им, Ключевому экипажу с их помощниками и своим собственным подчинённым в Командном отсеке. — Мы прошли весь этот путь. И все вы так упорно трудились, чтобы это вообще стало возможным. Теперь начинается настоящая работа. Начинайте их будить. Начинайте загружать тяжёлый транспортник. — «Уршанаби», единственный тяжёлый транспортник, который Олфу удалось залатать после бойни, учинённой над их маленьким флотом посадочных модулей в одном лишь процессе прибытия сюда.

— Ты выбрал место? — спросила Халена, потому что Холт кое-что от них утаивал. Он не хотел неизбежного бунта, который вызовет его решение. И он знал, что такой бунт был бы совершенно правильным — после чего ему пришлось бы пойти на попятную и сделать что-нибудь более разумное. И обречь своих детей и всех их детей на будущее беспросветного тягла без надежды на облегчение. Даже без призрачного шанса на волшебство, когда всякая лампа и всякая бутыль пусты и ни единого джинна не сыскать.

И потому он им показал. Спускаться им предстояло прямо возле источника сигналов, вплотную к предгорьям. Хорошая открытая земля, где Гембел мог бы прижить свои отобранные вручную растения. Достаточно близко к реке, чтобы попытаться засеять кое-какую водную жизнь, но не настолько, чтобы частые приливные валы начисто смывали её с земли. Идеально — если только Штука (если Штука вообще существовала, если она вообще имела значение) не окажется проблемой.

Он смотрел на них, они смотрели на него, и он видел: все они лелеяли одну и ту же дурную идею. Планета под ними была на 99,9 процента в периоде беспросветным тяжким трудом без всякого реального шанса на что-то лучшее — лишь крохотная доля процентной точки надежды. Все они хотели рискнуть ради этого обрывка возможности, но, зная, что идея дурная, промолчали. А теперь он даровал им эту надежду.

Эси даже сказала по его личному каналу:

— Надо было назвать это место Пандорой, — а позже, когда они были вдвоём, он попросил её объяснить отсылку. Какая-то история Древних, которой он никогда не слышал. Ничего это не меняло, да и всё равно те старые истории были не более чем историями.