Мы велим ей не надо.

Для той, что прожила так необычайно долго и в стольких разных обличьях, она способна выказывать поразительное нетерпение.

Мы над этим работаем, говорим мы ей.

Предоставь это нам.

Но иногда человеческая её часть всплывает на поверхность, и её охватывает досада от неподатливости вселенной.

А ведь она была одарена властью и влиянием.

Вот она их и пускает в ход.

Я ощущаю это как вторжение в мои владения — как оно вгрызается глубоко в землю этого места. Не чтобы взять пробу почвы или пару жуков, а как захватнические усики, что расползлись по всему этому миру, поганя узор. Ту древовидную сеть, что я так кропотливо наносила на карту.

Иные вещи лучше оставить погребёнными.

Она теперь лишь всё ухудшает, сводя на нет тот труд, что мы вложили, потому что всякий раз, как она вмешивается, это ещё одна огромная волна ряби, расходящаяся вширь. И тогда всё делается новым, и мне приходится подшивать все эти новоявленные новизны, чтобы я могла вернуться к отделению старо-нового от изначального. И всё это так плотно переплетено и сообща замаскировано.

Вот мы и кружим у неё над головой и кричим свои предостережения, но она нас не слушает.

Слушать других она всегда умела скверно.

Дай нам волю — мы бы всё обнулили и начали заново, но прямо сейчас за штурвалом Она Сама, и что же это Ведьма вызывает к жизни, Готи?

Старые кошмары, Гетли. Одни лишь кошмары.

Там, снаружи, в размягчённой дождём земле сада, нечто шевелится.