Лифф присела на краю бассейна, вглядываясь вниз, в его зеркальную гладь, дожидаясь, когда в самый центр упадёт капля. Смотрит, как расширяющиеся кольца ряби гонятся друг за другом наружу, к краю, до которого им так и не достать. Они выдыхаются в ничто, прежде чем успевают удариться о берег и отхлынуть обратно, замутив собственное же наступление. Гипнотически, снова и снова.

Вот только что-то портит безупречную повторяемость этого узора. Лифф, честно говоря, не уверена, дурно ли это. В конце концов, то постоянное повторение всё равно никуда не вело. Но теперь, на дальней стороне бассейна, — птицы. Одна пригвождает её глазом-бусиной, другая раздражённо клюёт воду, порождая собственную рябь, что расходится наружу и сбивает исконные волны. Сталкивается с ними, гасит и усиливает их, пока поверхность воды не становится штриховкой всё более хаотичных систем.

Праздная птица оглядывает свою хлопотливую спутницу с видом, который кажется Лифф раздосадованным.

— Беда в том, — говорит она (Лифф по голосу узнаёт самку из этих двоих), — что мне нужно сперва увидеть бассейн совершенно неподвижным. Без этого весь его анализ — просто нашаривание в темноте. Но когда темно и всё, что у тебя есть, — это нашаривание…

— Всё лучше, чем ничего, — бормочет во́рон-самец, не переставая клевать.

— Почему вы не оставите меня в покое? — спрашивает их Лифф — не сердито, даже не жалобно. С искренним любопытством.

Птицы переглядываются.

— Так это же твой сон, — говорит самец, Гетли. — Я даже не знаю, был ли у нас этот разговор.

— Этот разговор у нас был, — восполняет самка, Готи. — Или, по крайней мере, у нас их было столько, что этот — сносное их подобие. Слушай, это не кончится, пока ты не сделаешь то, чего она хочет.

— Ведьма?

— Раз уж придётся. — Гетли пожимает плечами.

— Но почему я?

— А кто ещё есть? — спрашивает её Гетли. — Мы пробовали с твоим дедом. А кроме вас двоих…

— Не дед он ей, — перебивает его Готи.

— В чём и парадокс, — соглашается он. Они оба разом склоняют головы набок, глядя на Лифф, — двое, слагающие единый жест языка тела. Затем Гетли снова клюёт воду, пуская новую вереницу ряби, и это привнесённое новшество превращает в мешанину те вечно расширяющиеся-и-тающие кольца.

— Видишь? — спрашивает её Готи.

— Скажи ему, чтоб перестал. — Если бы только Гетли перестал вмешиваться, до чего же спокойно было бы всё вокруг.

— Ты можешь его остановить, — указывает Готи. — Сама знаешь.

Она открывает глаза. Хотя это и не совсем пробуждение. Будто она соскользнула из одного сна в другой. Садится в чужой постели в чужом доме, пытаясь вспомнить, где она. Снизу доносится приглушённый гул голосов. Другая ферма — не та, где она выросла с родителями, с дядей, в которой родилась и помнит, как закладывали фундамент. Она узнаёт голос Миранды и её друзей — прочих чудаков, дальних фермеров. Поодиночке странных, но объяснимых, а вместе, как одна компания, — попросту слишком много странности в одном месте.

Крадётся до середины лестницы, слушает, как они говорят, — их слова то понятны, то нет; есть некая непривычность в том, как произносятся привычные вещи. Будто они вовсе не здешние, а выучили некий родственный язык где-то ещё. Секкеры? Вот только Миранда это отрицала, и Лифф уверена, что дело не в том. Миранда и остальные толкуют не о том, чтобы красть свиней, разорять амбары или даже убивать советников и подстерегать путников. Они толкуют о вещах, к которым привязаны слова, каких Лифф даже не знает.

Когда их разговор снова сползает к теме Лифф, они препарируют её, как жертву болезни, пытаясь понять, что с ней не так. Они говорят о её семье противоречиво — о родителях живых и мёртвых, о старом-престаром человеке, который никак не может быть тем, кем она его называет. Лифф охватывает ужасный миг головокружения, потому что она не может оспорить ни одной их логической выкладки — из тех, что слышит и понимает. Если посмотреть вот так, она не имеет смысла. В самой её сердцевине — жуткий экзистенциальный изъян, и их будничные отмахивания и переоценки заставляют её страшиться за самое своё бытие.

Она возвращается в спальню и распахивает ставни. Небо снаружи ужасающе тёмное, звёзды и луна проглочены тучами Послегрозья, а дождь жалит ей лицо.

— Они здесь, — говорит она ночи. — Но я не могу привести их к тебе.

— Что ты делаешь? — спрашивает Миранда из дверного проёма. Лифф взвизгивает и подскакивает, едва не выпадает из окна, но Миранда вдруг оказывается слишком близко и хватает её за плечо. У Лифф мгновенно вспыхивает в уме образ: Миранда как нечто чудовищное. Ужасное, непостоянное, лица всплывают к поверхности и визжат о своей единичности, прежде чем их пожирают и вновь заталкивают вглубь. Она снова чуть не вылетает в окно, пытаясь вырваться. Ждёт, когда то мягкое участие спадёт с лица женщины и обнажит злокозненность под ним. Вот только оно так и не спадает, и Миранда отпускает её и отступает, а затем опускается на колени, чтобы казаться менее грозной. Произносит имя Лифф, хочет знать, что не так. И вот она снова просто учительница Лифф. Она никогда не была ничем, кроме как доброй и понимающей. Она всегда обращалась с Лифф скорее как со взрослой, чем её родители, и уж точно больше, чем дядя Молдер. Всегда была рядом, с тех самых пор, как пришла с дальних ферм. Или откуда там она пришла.

— Откуда… — ты? Стоит Лифф задать вопрос — и он уже наружу. И если она не Секкер, как утверждала, то, может, она одна из загадочных Стражей? Ведь наверняка больше ничего и нет. И всё же Лифф ужасно боится, что есть и третья категория. Такая, о которой ни разу не заходило речи за всё её подслушивание, потому что взрослые о ней даже не знают.

— Я думала, ты проспишь до первого света и дольше, — мягко говорит Миранда, — после всего, что ты пережила. Как ты себя чувствуешь?

— Нормально. — Слишком оборонительно; думает о том, как тихо она себя вела — и всё же её услышали, как она встала с постели, как открыла ставни. Теперь Миранда идёт к окну, чтобы затворить ставни. Останавливается на полпути.

Лифф видит, как язык её тела сходит на нет. Она заглядывает мимо, под рукой у Миранды. Темно, но из кухонных окон внизу искусственный свет выплёскивается на садик перед домом. Она видит шесты, увитые засохшей фасолью, а за ними — рябую делянку, где картофель, будто кладбище в миниатюре. И там — фигура, на самой дальней кромке света. Резкий силуэт-тень, если не считать бледности её лица.

У Лифф ёкает в животе, потому что она нашептала приглашение на ветер, и оно было услышано, в точности как в историях. Будь осторожна с тем, что впускаешь.

Одна из птиц горбится на плече Ведьмы. Лифф улавливает намёк на вторую, что кружит во тьме, будто прокладывая путь по невидимому круговому лабиринту в воздухе, пытаясь подобраться ближе к дому.

Миранда запирает ставни, лицо её так же затворено. Она спускается по лестнице, Лифф по пятам.

— Она там, снаружи.

На кухне те двое поднимают взгляд — Порция и Фабиан. Увидев Лифф, они переглядываются.

— Кто?

— Керн. Прямо сейчас, — сообщает им Миранда.

— Ну, это же… — Фабиан неопределённо разводит руками. — Хорошо?

— Не думаю, — говорит Миранда. — Ты не видел её прежде.

Раздаётся стук в дверь, и Фабиан судорожно дёргается пойти открыть. Взгляд Порции его останавливает.

Ещё стук — а затем снова угрюмый, раздосадованный голос Ведьмы.

— Девочка, я знаю, что ты там. Послушай меня, девочка. Открой мне дверь. Это всё, что тебе нужно сделать. И всё это исчезнет.

— Ты сказала, что вернёшь мне деда! — вырывается у Лифф.

— Ты можешь получить всё назад, всё как было, на сколько тебе будет угодно, и ещё немного сверх того. — Ведьма насмехается над ней, даже прося о помощи. — Но ты должна впустить меня. Открой дверь, девочка. — Потому что, разумеется, без этого приглашения она заперта снаружи, в темноте. Очевидно, Миранда могла бы удержать Лифф, а уж Порция — тем более, быстрая и сильная, как она есть. Но Лифф почему-то чувствует, что, если она подойдёт и распахнёт дверь Ведьме, ничто её не остановит.

Вместо этого она идёт к окну и заглядывает в щель между ставнями. Её пронзает тошнотворный миг дезориентации, потому что стук в дверь раздаётся и в этот самый миг, а Ведьма всё ещё заперта на самой кромке света, и птицы при ней. Будто это её неукротимая воля разбивает костяшки, тогда как сама женщина не может подступить ближе.

— Это тянулось достаточно долго! — кричит Ведьма. — Впусти меня немедленно. Или мне посмотреть, каких союзников я сумею наскрести? Миранда, ты хочешь, чтобы я это сделала?

— Что она имеет в виду? — спрашивает Порция. Ружьё у неё в руках; она протискивается мимо Лифф, распахивает одну ставню, вглядываясь наружу.

Сама Миранда смотрит мимо неё на ту фигуру-стилет.

— Не знаю.

— Ты что, забыла про свою поклажу, Миранда? — кричит Ведьма, и Лифф глубоко не по себе оттого, что никто из остальных не понимает, о чём она. Лифф привыкла, что её держат в неведении, но взрослым-то положено понимать. Фабиан таращится на Миранду широко раскрытыми глазами, Порция теребит ружьё, и никто из них не знает.

Гром выбирает этот миг, чтобы заговорить, — прямо над головой и без предупреждения, едва секунду спустя после белой вспышки молнии. Все подскакивают, и Лифф удивлена, что ружьё не выстрелило, — вот только у Порции с дисциплиной на спусковом крючке лучше, чем у ополчения Приземления. Ополчения?

— Я же тебе говорила, — произносит Миранда. — Погода. — Дождь удвоил свой натиск на крышу, и тьму снова раскалывает. Лифф видит, как грязная земля садика кишит неприкаянной водой в поисках пристанища, льётся во вмятины, где выкопали картофель, вскипает вокруг фасолевых шестов. И ещё нечто.

— Миранда! — Высокий, яростный голос Ведьмы. — Я знаю, где зарыты тела, Миранда!