У Миранды были воспоминания — чьи-то воспоминания, разнообразные воспоминания из разных сенсориумов — о «Гильгамеше». Тому ковчегу пришлось несладко: к моменту финального подхода к Миру Керна он практически расползался по швам. Но в сравнении с «Энкиду» «Гильгамеш» был готов побеждать на конкурсах красоты.

Они скользили вдоль его длины, осматривая повреждения. Старый корабль претерпел серьёзный отказ конструкции. Целые недостающие секции губили симметрию его облика. Невероятно, что он вообще всё ещё был здесь, на орбите. Ещё невероятнее были следы ремонта. Как сросшаяся кость, перед ними были свидетельства бедствия, которое экипаж корабля пережил и превозмог. Миранда ощутила прилив гордости внутри, а затем ей пришлось потратить время, чтобы выследить её и проанализировать. Гордость от её человеческих частей — за то, что эти их родичи вытерпели и настолько овладели своей судьбой. Что они провели столь огромный корабль в такую даль, вопреки таким шансам. Она попыталась вообразить отчаянную борьбу за то, чтобы удержать старую громадину воедино, но ей попросту недоставало опорных точек. Ни у одного из её «я» никогда не бывало на руках столь колоссальной схватки.

Ковчег заслонял их от сигналов мира внизу. Единственная колония теперь всё равно была на дальней стороне — намеренный выбор, чтобы их подход к «Энкиду» прошёл совершенно незамеченным. И всё же Миранда чувствовала присутствие тех прикованных к планете людей у себя в голове, будто всё ещё могла принимать их эфирные сигналы. Крохотный островок жизни, пересаженный с потерянной Земли.

И тогда она поняла, что ей придётся с ними встретиться. Она найдёт способ убедить остальных в этой затее. Желание привело её истинную природу и её мирандину природу в полное согласие.

— Вот это — входной проём, — объявила Порция. Под незримо наблюдающим из-за её спины присутствием Керн она направляла их подход.

У Фабиана для сверки были схемы палуб «Гильгамеша». Некий грузовой люк — таковой была его лучшая догадка. Закрытый и запертый, и сомнительно, чтобы хоть какие-то автоматические системы теперь работали, но внутрь они всё же могли попасть. Порция пришвартовала их судёнышко подле люка, и они облачились в защитное снаряжение под тела, которые носили. И тут у Миранды случился миг фуги-воспоминания — несколько секунд, когда она была отсоединена от своего тела и кувыркалась сквозь переживания прежних своих «я». Проникать в брошенные корабли было делом опасным. Даже если на борту не было ничего худшего, чем гибельное состояние самого судна, способов погибнуть хватало с избытком. И был один остов…

Нет…

Где она исследовала, искала ответы, ровно как сейчас, и там было нечто…

Нет, прекрати…

Нечто ужасное, поджидавшее их. Живое после всего этого времени.

Я не хочу…

Спящее, потом пробуждающееся, движущееся…

Нет!

Тянущееся к нему, вытекающее наружу в спёртый воздух…

— Миранда! — Лапки Порции легонько постукивают по её руке. Она застыла, свободно плавая без опоры в их тесном пространстве, без шлема на голове. Фабиан ждал у шлюза, что сформировала для них Керн, — глядел безучастно и рвался тронуться в путь.

На миг имя «Миранда» ничего для неё не значило.

Мрачно она взяла в руки свои разнообразные «я» и разделила их нити. Её воспоминание было возвращено в архивы. Ей не нравилось припоминать те мгновения. Те моменты, когда её встречали Люди. Или их, какими она была в ту пору. Тех «их», какими она некогда была, до того как поняла о существовании сущностей вне себя самой.

— Я в порядке, — сказала она остальным. Керн знала бы, насколько это ложь, — по биологическим признакам, свойственным лишь тому, чем она была. Впрочем, ИИ ничего не сказала, за что Миранда была ей вечно благодарна. Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь отменил экспедицию как раз тогда, когда они прибыли.

— Я в порядке, — повторила она, надев шлем. Порция всё ещё обеспокоенно постукивала по её руке. — Просто… минутка, вот и всё.

Керн отправилась с ними в облике дрона в форме портиида, управляемого осколком-экземпляром её ума. Она повела их к люку, и четверо из них припали к внешней стороне огромного брошенного корабля, пока она и Фабиан пытались пробудить хоть что-нибудь внутри. Миранда анализировала внешнюю обшивку, фиксируя ту литанию износа, что время, удары и вакуум там начертали.

Ни одна из систем внутри не была активна. Лучшая догадка Фабиана состояла в том, что люк и всякий иной сопутствующий механизм безвозвратно сварились воедино в сочетании коррозии и вакуумной сварки. В конце концов дело свелось к тому, чтобы прорезаться внутрь. Керн взяла пустое судно и деформировала его в купол вокруг люка — на тот маловероятный случай, если что-нибудь вылетит наружу. Но там ничего не было. Вакуум внутри встретил ту же пустоту снаружи, и ни малейшего дуновения не шевельнулось.

В пещеристом пространстве за люком была горстка челноков и посадочных модулей. Миранда долго жила на маленьких кораблях, так что ей пришлось порыться в памяти в поисках сопоставимого опыта — Пол, живущий на одном из огромных подвижных городов, что строят Осьминоги. Но даже тогда ей припоминались пространства, намеренно усложнённые искусственными рифами, изузоренные тенями и глубинами. Не эта огромная безвоздушная пещера ангара. Жёлто-белая биолюминесценция их ламп угасала во тьму, едва коснувшись дальних стен.

Они все вплыли внутрь, мягко реактивно скользя над россыпью кораблей. В воздухе висели предметы: инструменты, сломанные детали, одинокая перчатка-краги. Ни один из челноков не был цел, и Миранда предположила, что их, вероятно, разобрали на детали, а их обглоданные остовы бросили навсегда.

— Как думаешь, отсюда они и отправились? — Пытаясь представить сцену, воссоздавая мысленные взоры для наилучшего заёмного воображения.

— Не хуже любого другого места. — Сообщение Фабиана было немногим больше человеческого хмыканья: свободно парящий портиид ограничен в том, что может сказать, — он не может пользоваться лапками. Затем он отыскал выход человеческого масштаба, уже открытый. Ориентируясь как мог по схемам «Гильгамеша», он повёл их сквозь него, скользя через завесу пыли, что мерцала в их огнях.

Она предоставила вести ему, подчинив свой скафандр его курсу, чтобы не пришлось беспокоиться о муторной механической работе по управлению. Работало это, пока не переставало работать, как говорится. Время от времени Фабиан прошмыгивал под какой-нибудь щелью или совершал прыжок, что был хорош для паука, но проблематичен для человека, и она в итоге отскакивала не от той стены и вынуждена была снова браться за поводья. Всё остальное время она… переживала. Откладывала воспоминания, которые будет распаковывать снова и снова. Она будет Мирандой, припоминающей прожитые события; а позже она будет неким иным «я», вызывающим Миранду-какой-она-была. Это будет ключевой момент, к которому она часто станет возвращаться, решила она. Это была история. Первый корабль-ковчег, когда-либо найденный, не считая самого «Гильгамеша». А под ними — живая человеческая колония, пересаженная напрямую со Старой Земли. Памятник упорству человеческого духа вопреки всем шансам; и будь прокляты расстояние, злосчастье и равнодушный космос.

— Ты счастлива, — заметила Порция, вырвав её из грёз.

— Правда?

— Ты улыбаешься. — Или таков был тактичный перевод. «Делаешь ту штуку, что люди делают лицом» — вот более точная версия, но Миранда понимала, что имеет в виду её подруга.

— Я счастлива за них, — сказала она.

— За них — за кого? Тут никого не осталось. — Они проскользнули сквозь полузакрытый люк, и Миранде пришлось самой взять управление на себя, чтобы протиснуться в узкую щель. Дрон Керн рыскал впереди, проворный, как настоящий портиид, и куда меньше озабоченный физическим уроном.

— За всех них. Это странно. То есть — они не я. — В ней были древние терраформеры, и в ней были пост-портиидские Люди, с большой буквы, но ей ни разу не выпадало возможности повзаимодействовать со строителями кораблей-ковчегов. Они были поколением, для неё утраченным, — или были им до сего дня. Если бы только удалось установить контакт… Она ощущала диковинную потребность встретиться с ними и сказать им, как славно они справились, каким бы снисходительным это ни казалось. Ей нужно было показать им, что их борьба была замечена и оценена. А затем, если ей и вправду повезёт, она смогла бы уговорить кого-нибудь из них пожертвовать ей свой склад ума и смогла бы нежиться в солнечном свете собственной признательности, вернувшейся к ней, замкнув круг. Какие истории они могли бы рассказать, из которых я сделала бы свои истории. Она сознавала и все подводные камни такого подхода — не только голодную бездну своей истинной природы, но и само это присвоение. Но она изголодалась по вселенной и её новым переживаниям. Я лишь заимствую. Я не пожираю. Я просто копирую так хорошо, что становлюсь тобой. Не питай ко мне ненависти за то, что я хочу быть тобой. Ещё один миг хрупкости — её мирандино «я» ненадолго раскалывается. На сей раз она устранила ущерб прежде, чем кто-либо заметил.

Затем они выбрались в ещё одно необъятное и загромождённое пространство, и Фабиан посетовал, потому что внутреннее устройство «Энкиду» и «Гильгамеша», оказывается, было всё-таки не так уж и схоже. Он искал обитаемые отсеки, сказал он. Вместо этого они оказались в грузовой части. Длинные ряды капсул тянулись так далеко, как только могли показать их лампы. И куда дальше, знала Миранда. Отсеки этих лож холодного сна должны занимать больше двух третей длины корабля.

— Вот здесь они спали, — сказала ему Миранда. — Это тоже хорошо. Это история. Все эти люди, отходящие ко сну на Земле, настоящей Земле. А потом пробуждающиеся здесь, в свете другой звезды, готовые начать свои жизни заново. Невероятно. — Чувствуя, как сердце её вздымается, — или по крайней мере тот гормонально-когнитивный всплеск, что люди традиционно связывали с этим качающим кровь органом.

Порция совершила прыжок и долгое скольжение на ближайшую капсулу, вцепилась в неё, суетливо шевеля педипальпами, и накренила тело, чтобы осмотреть свою новую точку обзора. Её канал связи издал звук, у которого не было немедленного эквивалента в человеческом языке. Впрочем, звук дурной.

— Что такое?

— Эта всё ещё занята.

Миранда позаимствовала электронные чувства скафандра Порции. В ложе холодного сна была вделана панель, что некогда, возможно, позволяла заглянуть внутрь, но теперь она помутнела, испещрённая трещинами и льдом. Вместо этого Порция пользовалась своими чуткими лапками — постукивала и давала эху говорить с ней.

— Наверняка просто лёд, — поправила её Миранда. Её собственный внутренний портиид взял сенсорные данные и перевёл их. Сплошной лёд резонировал бы иначе. — Это бессмыслица, — настаивала она, хотя объяснения — дурные объяснения — уже выстраивались внутри неё в очередь.

Фабиан тоже оттолкнулся, и её скафандр последовал за ним, всё ещё подчинённый его.

— «Гильгамеш» претерпел значительный отказ систем, — отметил он. — Не все его пассажиры уцелели, чтобы достичь нашего мира.

Миранда обдумала это, пока её несло в его кильватере. В известном смысле мысль была хорошая. Финальная трагедия для невезучего обитателя той единственной капсулы, да, и для любых иных жертв механического отказа. Но в общем раскладе, объективно, не так уж скверно. Это становилось частью трагического-и-всё-же-героического повествования, частью тех шансов, что остальные вытерпели и превозмогли. Это даже казалось правильным — человеческому чувству повествования. За победу, которую олицетворяла планетарная колония, должна была быть уплачена цена.

— Эта тоже занята. — Порция перепрыгнула на следующую капсулу. — Я вижу лицо через окошко. Мне жаль.

— Отказ систем. — Миранда внезапно сделалась мгновенной и непоколебимой сторонницей теории Фабиана. — Бывает.

— Миранда, — говорит Керн ей в ухо. Дрон, разумеется, ушёл вперёд. На много капсул вперёд, обогнав даже Порцию.

— Мы знаем, что они добрались. Они спасли всех, кого могли, — твёрдо заявила Миранда. И это, в известном смысле, был изъян того, чем она в действительности была. У неё было столько «я», вплоть до той поры, когда она была «они», имея в распоряжении лишь очень ограниченное «я». Она была книгой историй и предпочитала те, у которых счастливый конец.

Пауки теперь остановились: Фабиан припал к очередной капсуле, прощупывая плотную массу и пустоты того, что было внутри, — тело внутри льда внутри гробницы. Миранда парила над ним, удерживаемая на месте мельчайшими подстройками своих сопел.

— Миранда, они все… — начала было Керн, но Миранда её оборвала, заговорив поверх неё по всем каналам.

— Это просто этот отсек. Здесь, очевидно, отказали системы. Идём дальше. Дальше.

— Мой дистанционный аппарат в следующем отсеке. Контейнеры там тоже все заняты.

— Они там, внизу, на планете, — указала Миранда в высшей степени рассудительно. — Они выжили. Они преуспели. Они бы не стали просто… Нет. Нет, это…

Она посмотрела на ряды капсул, тянущиеся во тьму на все стороны. Они были ими окружены — сверху, снизу, со всех сторон.

— Миранда…

— Ты не можешь сказать, что это все они. — Говорить почему-то было тяжело.

— Твои биологические показатели превышают допуск, — спокойно сказала ей Керн. — Не могла бы ты прекратить это делать, будь добра.

Она же ничего не делала, разве нет? Вот только с телом, которое она носила, происходило много интересного, и, будучи само по себе чистым листом, оно, должно быть, всё это творить заставляла именно она. Сердце гнало чересчур быстро, забор газа совершался слишком поверхностно и часто. И в ней туда-сюда плескалось много химии, что гнала какие-то особенно мощные эмоциональные отклики. Всё ужасно интересно, то ещё переживание. Но ей это не нравилось. Миранде это не нравилось. По сути, то, что она переживала, было тем, что это не нравится Миранде. Она была жертвой собственных сил подражания, вживаясь по-станиславски в паническую атаку и неспособная из неё вырваться, даже наблюдая её со стороны. Дыша всё быстрее и быстрее со всё меньшим и меньшим толком. Она могла наблюдать, как уровень углекислого газа в её крови опасно взмывает, а все медицинские мониторы в её скафандре кричат на неё. Губы и конечности онемели, и копьё боли хлестнуло сквозь череп, который она населяла. И всё это было ужасно интересно, и ей бы очень хотелось, чтобы оно уже поскорее прекратилось, потому что Миранда была в ужасе, а она была заперта в личине Миранды и…

Порция приземлилась ей на спину, обхватив её всеми восемью лапами. Своими педипальпами паучиха получила доступ к скафандру Миранды и заставила медицинскую систему сделать ей уколы, которые ей следовало санкционировать уже давно. Тело тотчас начало успокаиваться, отделённое от Миранды ширмой медикаментов. И, лишившись этой петли положительной обратной связи, её ум тоже успокаивался. Успокаивался достаточно, чтобы она могла воссоединиться с ним и вспомнить, кто она и что происходит.

— Мне жаль, — донеслись отдалённые интонации Керн. — Я по-прежнему не нашла ни одной пустой. Предлагаю вам двигаться к другому концу корабля, а я продолжу поиски.

— Да, — услышала Миранда собственный голос. — Это было бы разумно. — Всё ещё держа открытие на расстоянии вытянутой руки — на случай, если есть хоть какой-то способ сделать так, чтобы оно оказалось неправдой.