Стены обитаемого отсека «Шкипера» мерцали образами. Информация была доступна и через множество других носителей, но все, кто был здесь, — существа зрительные. Старомодные способы порой всё ещё оставались самыми действенными.

Мир, серо-бурый, с тёмными морями и кисейными завитками облаков. Луна со своим собственным спутником, кружащим, как хлопотливая дуэнья. Увеличенная перспектива, что давал скользящий дистанционный глаз, который Керн отпочковала от корабля и выслала вперёд, пока они сами начинали торможение. Но не ближе, чем это, — из-за сигналов; потому что их, может статься, уже заметил тот, кто обитает на этом мире. А если и нет — лучше пока держать своё присутствие в тайне.

Весь экипаж вышел из холодного сна и слаженно трудился, обрабатывая хлынувшие данные. Бьянка заняла командную позицию на одной из стен округлого отсека, откуда могла видеть всех остальных; Порция и Пол сидели на сигналах; Джодри и Фабиан оптимизировали свои дальнобойные приборы, чтобы выудить побольше данных о самой планете. Миранда приглядывала за птицами.

Это была роль, на которую она вызвалась сама, но одновременно она ощущала тягу неведомого, что было там, снаружи. Она пыталась объяснить им человеческими словами, почему всё это так важно, — и разве им не хочется изучить планету? Как и прежде, она не могла быть уверена, понимают ли они на самом деле, что она говорит. А если и понимали, то интереса, похоже, не проявляли. И всё же они были так отчаянно любопытны, что она не могла вообразить, чтобы они попросту дали чему-то подобному пройти мимо.

— Там, снаружи, целый мир, с людьми, — говорила она им. — Люди вроде вашей Рене Пеппер. Вы её помните. — Она подсветила отсылки в рурковских данных, которыми они выстлали своё виртуальное гнездо. Их привкус дома.

Они перекраивали свои архивы: Гетли вытягивал что-то из порядка, а Готи вставляла обратно туда, где ему полагалось быть. У неё было ощущение этакого электронного прихорашивания — они утешали себя повторяющимися задачами.

— Хотите доступ к сигналам, что мы перехватываем? — спросила она их.

— Текущие уровни удовлетворительны, — проскрежетала Готи, но Гетли подскочил, облетел отсек и, приземлившись, объявил: — Ваш вклад всегда приветствуется, — будто председательствовал на собрании.

Миранда сочла это за «да» и дала им копию сырых данных, чтобы было с чем повозиться. Они почти мгновенно в них погрузились. Как ей показалось — навязчиво, до одержимости. Уж не дала ли она им нечто вроде наркотика? Она заглянула в то, что они делали: сложная деконструкция и переупорядочивание информации, но по некоему плану, что не имел для неё смысла. Это освободило её, чтобы пойти самой взглянуть на происходящее.

Фабиан разразился приступом притопывания и размахивания — таким внезапным, что Миранда решила было, что у него припадок, прежде чем поняла, что он просто наэлектризован, вне себя от волнения. На орбите вокруг мира был корабль. Космический корабль человеческой постройки, чья металлическая обшивка отбрасывала лучи солнца системы. И «человеческой постройки» тотчас сужало варианты до считаных возможностей. Визуальные изображения крутились и перетекали, вращая картинку, что вырисовывала израненного исполина. Знакомого. Миранда — изначальная — никогда не видела подобного корабля собственными глазами, но нечто похожее было культурным пробным камнем человеко-портиидской цивилизации с самой их первой встречи. То был «Гильгамеш», но ковчегов было больше одного, а миров-целей — больше, чем один Мир Керна.

Разыскивая другие миры, тронутые терраформировочным проектом Керн, портииды и их союзники шли и по следу тех ковчегов. Тех отчаянных, древних судов, снаряжённых обрывочными звёздными картами, награбленными из гробниц их собственных далёких предков. Все свои надежды они возложили на планеты, уже сделанные гостеприимными уровнем технологии, который им никогда не воспроизвести. Всегда была вероятность, что портииды и их союзники наткнутся на других выживших из той поздней человеческой диаспоры.

Одну за другой планеты, тронутые человеком, опознали — алмазные точки, выхваченные в бархатной тьме ночного неба. Но до сих пор ни одного ковчега так и не нашли. Старые корабли сбились с пути, взорвались, были поглощены пустотой или не сумели затормозить и просто вечно неслись дальше в равнодушный космос. Словом, встретили некую участь, которая означала, что они так и не оказались на орбите вокруг мира, к которому держали путь. А в некоторых случаях того мира и вовсе не существовало: координаты прочтены неверно, данные повреждены, — и они оставались в тысячах лет от Земли, всё ещё в пути. Пылинка на бесконечном фоне космоса. А доберись они, что бы они нашли? Почти ни один из терраформировочных проектов не достиг того богатства жизни, что было на Мире Керна. Дамаск и Рурк были исключениями, а Рурк проходил лишь самыми кончиками когтей. Другие миры выродились во всепожирающую серую слизь или в засоленную землю; а может, стали микробными лабораториями жизни, что не продвинулась ни к многоклеточности, ни к тому составному существованию, что взлелеял Нод. И всё же дальние многовидовые родичи строителей ковчегов помнили те неповоротливые корабли и мечтали, что однажды их найдут. Потому что они могли быть живы. Потому что их можно было спасти. Потому что возможность существовала, вселенная была необъятна и по большей части однородна, а жизнь была важна. Потому что они были — мы.

И вот здесь они увидели нечто достаточно близкое, чтобы назвать это двоюродным братом «Гильгамеша». Огромная драная громадина, что тем не менее цеплялась за безупречную орбиту, всё ещё здесь, спустя столь долгое время.

По коже Пола струились тёмные цвета — синие, зелёные и лиловые. Он дрейфовал в отсеке, одной рукой заякорившись, а щупальцевым размахом выписывал в воздухе узоры — разом и отчёт о повреждениях, и элегию. Корабль, на который они смотрели, пострадал; это было очевидно. Разрушения так и не устранили, но, вероятно, это и не было возможным вариантом при таком их масштабе. И всё же он был ещё здесь, и Фабиан рассудил, что его орбита говорит о разумном вмешательстве. Они прибыли, и они выжили. Но что потом?

— Те элементы сигнальных данных, что я расшифровала, соответствовали бы культуре кораблей-ковчегов, — сказала Керн несколько кисло. Эта культура, до того как её приручили портииды, была не самым любимым её образчиком человечества. Хотя, если уж совсем начистоту, самым любимым экземпляром вида для Керн была Керн.

— Они нас зовут? — спросила Миранда. Целый новый мир человечества! Новая культура, новые истории. И однажды — новые люди, которыми можно будет стать, когда она заслужит довольно их доверия. Словом, приключение.

Джодри выбрасывал им более широкие данные, собранные с самой планеты.

— Атмосфера пригодна для дыхания, земного типа, — произнёс он приглушённым голосом. Рядом с ним на стене отсека Фабиан взял управление дистанционным аппаратом, пока тот приближался к древнему брошенному кораблю. Он ненадолго соединился с Керн, позаимствовав её подпрограммы, чтобы восстановить знаки, некогда смело начертанные по всей обшивке. Пытаясь обратить вспять урон, что нанесли пыль, микроудары и жёсткий вакуум.

— «Энкиду». — Керн перехватила его лавры. «Гильгамеш» нёс записи о своих кораблях-собратьях, а умирающая Земля породила самое большее дюжину старых ковчегов. — Ничто не наводит на мысль, что он всё ещё функционирует. — Прозвучало это невпечатлённо; по правде, даже несколько насмешливо. В конце концов, она, Аврана Керн, всё ещё была в полном здравии, а ведь она была куда старше избитого «Энкиду».

Миранда закатила глаза, телесно наслаждаясь правдоподобием этого действия; пра-Миранда не раз так делала. Она тянулась внутрь себя за чувством благоговения, которое считала уместным. Иногда такие вещи приходили, иногда нет. Изматывающая работа с птицами оставила её вне себя, отсоединённой от внутренней Миранды. На миг она была лишь той пеной, что сидит сверху, а не той глубиной личности, к которой стремилась, и она поёжилась, чувствуя себя нежеланной в этой заёмной коже. Ей не нравились такие мгновения — просто разрозненная коробка деталей, и ни одна по-настоящему не подходит. Она бывала множествами; куда труднее быть просто одной — цельно и безоговорочно. Она спросила себя: Как поступила бы Миранда? И, разумеется, в тот самый миг, как ей пришлось это спросить, она признавала, что она не Миранда. Что она «мирандит» неправильно.

К этому времени Бьянка приняла решение и созвала экипаж. Она попыталась включить и птиц, но те ушли с головой в клубок сигнальных данных и не обратили на неё внимания. Она была для них недостаточно новой или интересной, судя по всему.

— Что необходимо держать в уме, — сказала Бьянка им всем, — так это то, что, если источник этих сигналов — живые существа, они будут не Людьми, а лишь людьми. — И для Человеческого — или человеческого — уха различие уловить было бы трудно, но в исходной портиидской речи жестов и вибраций оно было заметно яснее. Не в первый раз Миранде, всеязыкой, пришлось заставлять себя не потеряться во всех мелких тонкостях перевода туда-сюда. Как выразила бы эту мысль кожа осьминога — или его щупальца? Какие именно слова сгодились бы в старом Имперском Це или в других мёртвых языках сгинувшей Земли? Она встряхнулась и переупорядочила жизни внутри себя, потому что иначе она рисковала потерять само сообщение в его носителе.

— У доктора Керн есть личные воспоминания об изначальном контакте между людьми, — снова точная интонация, чтобы показать, что Бьянка имеет в виду тех, доконтактных, земных людей, что ни разу не смотрели портииду в глаза и не видели в нём сестру, — и нами. Не счастливые воспоминания. — Бьянка была осторожной, суетливой паучихой, что дотошно прихорашивалась педипальпами всякий раз, как не говорила, будто под нос всё время бормотал человек. Стороннему взгляду казалось странным, что более смелая, более дерзкая Порция подчиняется ей столь полно; младшая паучиха осмелилась бы на что угодно, кроме как бросить вызов Бьянке. Миранда понимала. Портиидская психика балансировала между этими полюсами — безрассудством и осторожностью — и тем, чему из них должно уступить чему. Во всяком случае, у самок. Фабиан, самец, тоже был глубоко осторожен, но ему за это редко воздавали должное. Впрочем, Фабиану-инженеру недоставало того рода состязательного честолюбия, что могло бы подтолкнуть его оспорить чьи-то ещё идеи. Фабиана, по сути, не так уж занимали ни колония, ни сигналы, исторически судьбоносные или нет. Ему хотелось, чтобы его пустили порезвиться на громаде «Энкиду».

Что до остальных, Джодри всецело поддерживал линию Бьянки. Каким бы ни было человеческое присутствие внизу, на этом новом мире, оно, скорее всего, не готово к нашествию пауков.

Спектр кожи Пола недвусмысленно сообщал всем, что он не согласен. Его руки уже черкали планы высадки, контакта, ответных сигналов. Самоназначенной ролью Пола в большинстве обсуждений было не соглашаться. Бо́льшую часть жизни он проводил в увлечённом несогласии даже с самим собой — высший ум против щупалец, и всё это расписано по его коже. Кому-нибудь стоило лишь выдвинуть предложение, и он находил логические и эмоциональные контрдоводы — зачастую вдобавок и взаимно враждебные. Неудивительно, что базовой породе Миранды понадобилось так много времени — и столько трагедий, — прежде чем они сумели усвоить осьминожий ум. Чтобы мыслить, как он, ей приходилось симулировать разом и единое сознание, и распределённое колесо отдельных мыслей. Это приводило текучие составляющие её внутреннего «я» в движение, будто участников сложного танца.

Она осознала, что все они теперь смотрят на неё, парящую у изогнутой стены отсека с одной человеческой рукой, продетой сквозь шёлковую петлю. Её лицо было лишено всякого выражения, тело обездвижено — язык тела отнят, — пока она приводила себя в порядок внутри. Мгновенная зловещая долина, от человека к манекену. Она позволила внутреннему «я» просочиться наружу, пока оно не облепило плоть, в которой она обитала. Пора Миранде свериться с тем, что́ думает Миранда.

— Мы не можем просто обрушиться на них, согласна, — сказала она. Это было то, что сказала бы Миранда, что сказало бы большинство её «я», — совершенно определённо не то, чего потребовало бы её исходное состояние. — Но и держаться в стороне мы тоже не можем. Я хочу это увидеть. — Слова вырвались, поднявшись из бурлящего сонма внутри неё, и их не пришлось сознательно облекать в форму. Старый голос, хор незримых, что эволюционировал на Ноде.

— Это приключение, — сказала она им и отметила их разнообразные реакции — от согласия до тревоги. — Осторожность, да, — согласилась она. — Всяческая возможная сдержанность. Тонкость и уловки. Но зачем мы здесь, если не затем, чтобы с ними встретиться?

Они понятия не имели о технических возможностях тех, кто был внизу, хотя «Энкиду», уж точно, казался мёртв мертвее некуда. Ляг они на собственную орбиту вокруг планеты, даже простой телескоп, обращённый к небесам, мог бы засечь «Шкипер», как бы мал тот ни был. А если люди внизу были того склада ума, при котором новый движущийся объект в небе мог бы разжечь костры паники, это было бы безответственно. Керн увела их за луну, на орбиту, что не пересечётся с меньшим лунёнком, уже кружащим там.

Часть Миранды чувствовала, что это едва ли не детская игра. Разумеется, эти люди должны знать, что «Шкипер» здесь. Они просто ждут, когда их гости выскочат и крикнут «Сюрприз!». Шарада, разыгрываемая приличия ради. Потому что люди там, внизу, бывали в космосе. Они унаследовали вселенную, ровно как и народ Миранды. Целую панораму нескончаемого чуда. Кто вообще вернулся бы к единственному миру после всего этого? Вот только внутри неё были голоса, что вернулись бы, что прекрасно это понимали и что рассказывали ей о том, как всё ветшает, а люди забывают. Найди она время и наведайся в свой внутренний мир — она и сама сумела бы понять эти вещи столь же естественно, как если бы это были её собственные мысли. Они и стали бы её собственными мыслями. Но она была слишком взбудоражена возможностью исследовать нечто новое и отказала себе в этом уроке.

Фабиан запустил горстку крохотных дистанционных аппаратов собирать сигналы, делая всё, чтобы свести к минимуму шанс обнаружения с планеты. Затея оказалась сложнее, чем кто-либо ожидал, потому что сигналы были редкими и не направленными наружу. Джодри предположил, что бо́льшая часть сообщения внутри цивилизации внизу шла способом более изощрённым или закрытым, чем простое вещание электромагнитных волн. Они, без сомнения, улавливали лишь самые кромки обширной датасферы. Он только-только входил во вкус своей лекции, когда скрипучий голос выкрикнул «Возражаю!», а его обладатель пронёсся вплотную над его головой.

Птица — Гетли — в итоге уселась на стене, под девяносто градусов к ориентации, о которой все прочие условились. Он повелительно расправил крылья и объявил: — Мы не согласны с нашим учёным коллегой, — тоном столь напыщенным, что Миранда прыснула смехом, что ещё пуще раздосадовало Джодри. Она была в восторге, потому что это вышло естественно и непроизвольно, прямиком из арсенала той женщины, которой она пыталась быть.

Другая птица всё ещё взволнованно клевала терминал, что она для них устроила, но Гетли хлопал крыльями, каркал и перебивал Джодри всякий раз, как тот пытался заговорить. Ей, надо думать, и разглаживать взъерошенные перья.

— Посмотрите, что он пытается нам показать, — сказала она. — Тогда он успокоится.

На это — множество сомневающихся взглядов, но она была фактическим знатоком рурковских Врановых. Она посмотрела птице в глаза и сказала: — Гетли, можешь показать нам на этом дисплее? — присвоив один из призрачных экранов Керн.

Изображение возникло прежде, чем она договорила: паучья карта из точек и линий вокруг центрального узла. С миг никто не мог разобрать, что это, пока Гетли добавлял к ней ярлык за ярлыком: числа за числами, стремительно наращивающиеся в огромное неопрятное вороново гнездо информации.

Пол разгадал головоломку — вернее, её разгадали его руки: геолокационные данные для радиосигналов, что они принимали. Гетли, похоже, либо запутался, либо ставил под сомнение точность приборов «Шкипера», потому что многие сигналы шли с несколькими точками источника, слегка смещёнными. Ретрансляционная станция, может быть? — размышляла Миранда, силясь распутать разом птичью и моллюсочью логику. Гетли всё ещё добавлял и правил данные, перекидывая числа туда-сюда, будто ни для чего не было идеального места. Впрочем, из того, что он им выложил, напрашивался очевидный вывод — хотя Миранда не была уверена, тот ли это довод, что он намеренно приводил.

— Всё из одного региона, — подтвердил Фабиан с лёгким перебором лапок, странно разочарованный. Сам факт сигналов ослепил всех насчёт их распределения. Все они были готовы встретить общепланетную цивилизацию, пусть даже и не вернувшуюся в космос. Вот что для них означали сигналы. Иногда нужен птичий взгляд сверху, чтобы вернуть тебя на землю.

Бо́льшая часть планеты была совершенно безмолвна. Даже будь на планете обилие невещаемого сообщения, они ожидали бы, что сигналы, которые они способны засечь, распределены равномерно. Вместо этого всё исходило либо из одной точки, либо из череды близких соседей — смотря по тому, какой версией карты Гетли ты руководствовался.

Его работа, судя по всему, была окончена, и Врановый принялся приглаживать оперение, приостанавливаясь, чтобы беспокойно на них поглядеть. Мгновение спустя он скользнул к Готи и принялся теребить ей перья, пока та продолжала своё одержимое клевание.

— Стало быть, одно поселение — это всё, что мы видим? — спросила Порция. — И говорящее очень мало. — На орбите не было искусственных спутников, кроме самого руинного старого корабля, никакого намёка на какое-либо более широкое сообщение. Никакого интереса к остальной вселенной.

— Но на языке, который мы знаем. — Джодри принялся вычленять отдельные сигналы. Люди, что говорят с людьми на коротком расстоянии, а сигналы их отскакивают в космос, насколько позволяют случай и атмосферные условия. Слова были бы знакомы всякому с «Гильгамеша» — всё тот же, в основе своей, земной язык, на котором говорили Джодри и Миранда.

Они уселись изучать, что говорится, пока Фабиан слал дроны ближе к «Энкиду». Миранда наблюдала, как птицы бьются со свойствами сигнальных данных, пытаясь выстроить из них закономерности и вечно недовольные тем, что у них выходит.

Два дня разбора сигналов вели по большей части к досаде. То немногое, что говорилось, было пустячным и личным. К тому времени, как оно просачивалось из атмосферы к их приборам, оно не значило почти ничего. Светская болтовня, логистика, договорённости — неинформативные без того социального контекста, что их породил. Ни вещательных СМИ, ни великой датасферы, чтобы разграбить её ради обзора. Никто не собрал все свои культурные отсылки в удобную базу данных и не стоял у радиопередатчика, зачитывая свои истории. Словом, внизу были люди, и они жили маленькими, замкнутыми жизнями, что время от времени требовали от них слать сигналы на короткие расстояния своим собратьям. И из этого экипаж «Шкипера» мог заключить ровным счётом ничего. Не языковой барьер, а культурный.

— Удивительно, что тут вообще кто-то есть, — предположил Джодри. Настроение среди экипажа было на удивление сдувшимся. Никто толком не знал, как поступить. Птицы казались всё несчастнее и несчастнее — до того, что вовсе перестали замечать Миранду, лишь ели еду, что печатала им Керн, и хлопотали над данными. Люди на планете внизу жили своими жизнями способами, что должны были быть совершенно понятны и близки, но, поскольку так мало этих жизней просачивалось из их мира, они оставались загадкой.

— Выведем на орбиту собственные спутники, — предложил Фабиан. — Или пошлём на поверхность маленькие дроны. Хоть посмотрим, с чем имеем дело.

— Вот только они люди, — рассудила Бьянка. — Технология с корабля-ковчега вполне способна засечь спутники или дроны. Да, мы могли бы построить один достаточно малый, чтобы иметь хороший шанс избежать внимания, но «хороший шанс» — недостаточно хорошо. — Она вскинула лапки, упреждая его возражения. — Я не говорю, что до этого не дойдёт, но пока мы продолжим работать над сигналами. Дай мне это обдумать.

Миранда поймала взгляд Фабиана лёгким жестом солидарности. Ей и самой надоело нянчить птиц. Ей хотелось действовать, устроить полноценный обряд Первого Контакта. А не просто сидеть тут за луной и наблюдать.

— А что насчёт корабля? — была следующая попытка Фабиана.

— В смысле?

— Он мёртв. Между ним и поверхностью нет никакого сообщения. Стало быть, брошен. Это мы хотя бы можем исследовать, не раздражая местных. Мы можем проложить подход, что позволит самой громаде «Энкиду» скрыть нас от мира внизу. Дайте нам хотя бы что-то сделать.

— Ты имеешь в виду миссию лично, — чопорно отметила Бьянка.

— Именно, да. — Разумеется, такие вещи можно было делать дистанционно. Не так хорошо, с неуклюжестью этого лишнего посредничества, но вполне возможно. Но все они явились сюда, чтобы познавать, а не просто узнавать. Фабиану хотелось запачкать педипальпы о какую-нибудь старинную технологию. Ему хотелось стать первым, кто пройдёт по стенам «Энкиду» с тех пор, как с него сошли его изначальные хозяева.

Бьянка, должно быть, сознавала, что не может вечно держать их за учёбой, как школьников.

— Кого бы ты взял? — устало спросила она его.

— Порцию, — тут же предложил Фабиан. — Миранду. Пола? — Старая компания; Мирандины близкие.

Осьминог уже отнекивался — по своим предпочтениям куда больше мечтатель, нежели деятель. Бьянка соединила педипальпы в знак согласия, и Керн уже отпочковывала часть корабля, готовя пуск, что перебросит их туда со всем, что им понадобится.