Победы при Фальконари и Гальяно создали у короля Федериго III и его сицилийских подданных чувство непобедимости, которое последующие события лишь усилили. В первые месяцы 1300 года король Карл II Хромой, подстрекаемый Бонифацием VII и материально поддерживаемый королем Франции Филиппом IV, нанял кондотьеров для усиления армии своего сына, Роберта Калабрийского, в восточной Сицилии. Роджер ди Лаурия использовал анжуйский флот для доставки одного из таких кондотьеров, флорентийца Буондельмонте, вместе с 400 тосканскими всадниками в долину Валь-Демоне с целью выследить нескольких теперь уже знаменитых капитанов Федериго III, таких как грозный Бласко д'Алагона. Буондельмонте и его люди сумели добраться до Катании, но мало чего добились, поскольку за стенами этого великого портового города они увидели землю, совершенно враждебную их целям. Бесплодная миссия вскоре была прекращена[1061]. В другом позорном для анжуйцев эпизоде сицилийский герой, Перегрин ди Патти, ранее отличившийся в сражении у моста Бриндизи, неожиданно атаковал с небольшой сицилийской эскадрой дюжину апулийских галер и загнал их в гавань Катании[1062]. Эти инциденты показали, что власть анжуйцев на острове в основном ограничивалась Катанией.
Всё это вселило в Федериго III то, что Микеле Амари назвал "упрямством", то есть стремление вести войну против анжуйцев, даже если это означало бросить вызов великому Роджеру фон Лаурия на море[1063]. Поэтому, он поручил Коррадо Дориа за зиму восстановить сицилийский флот. Генуэзский адмирал блестяще справился с этой задачей. Благодаря арсеналам в Палермо и Мессине Дориа смог снарядить 27 галер, что стало немалым достижение после разгрома при Капо д'Орландо. К ним генуэзские гибеллины (возглавляемые семьёй Дориа) добавили ещё пять. В начале июня 1300 года Дориа погрузил на борт своих 32 кораблей контингент в который входили многие из ведущих сицилийских аристократов, таких как Джованни ди Кьярамонте, Пальмиеро ди Абате, Перегрин ди Патти, Арриго д'Инчиса и Бенинказа д'Эустацио. Затем он двинулся вдоль Тирренского побережья Калабрии и Принчипато к Неаполитанскому заливу, по пути совершая набеги на прибрежные поселения. Возможно, поначалу цель операции заключалась просто в том, чтобы предотвратить дальнейшие нападения анжуйцев на Сицилию, но в конечном итоге она превратилась в попытку обнаружить и уничтожить весь анжуйский флот. Поскольку без флота вторжение на остров было бы невозможно, Дориа и сицилийцы хотели раз и навсегда положить конец этой угрозе. Поэтому их целью стал именно флот Лаурии, состоявший из 40 кораблей, расположившихся в неаполитанской гавани[1064].
Несмотря на численное превосходство флота противника находившегося под командованием прославленного адмирала, сицилийцы были настолько уверены в своей победе, что отправили на быстроходном корабле вызов Лаурии на бой. В сложившихся обстоятельствах их самоуверенность выглядела почти наглостью, но на самом деле они прекрасно помнили, как сицилийские флоты неизменно одерживали над анжуйцами победы, даже когда численно им уступали. В результате они презирали недисциплинированных, плохо обученных и ужасно управляемых итальянцев, часто служивших на кораблях короля Карла II. Казалось, что действия самого Лаурии только подтверждали это мнение, поскольку он проигнорировал вызов[1065]. Здесь уместен проницательный анализ Джона Прайора:
Похоже, нет сомнений в том, что качество анжуйских экипажей теперь было не лучше, чем когда-либо, и хотя Лаурия постарался их обучить, вероятно, он мало им доверял. Только это объясняет его последующую робость[1066].
Более того, Роджеру, вероятно, не хватало каталонских арбалетчиков и альмугаваров, сыгравших решающую роль во всех своих предыдущих сражениях[1067]. Тем не менее, он имел и некоторые преимущества. По-видимому, в составе его флота были и каталонские корабли, укомплектованные опытными моряками, и к тому же Роджер обладал неоспоримым правом единоличного командования. Карл II позаботился о том, чтобы адмирал по своему усмотрению мог поддерживать на кораблях суровую дисциплину. "Наделив его властью не меньшей, чем у викария Роберта [герцога Калабрийского], — пишет Амари, — он [король Карл II] сказал ему [Лаурии], что во время походов с флотом он может [по собственной воле] налагать наказания и штрафы"[1068]. Тем не менее, Роджер не поддался на провокацию с вызовом на бой, и ждал пока не будет обладать подавляющим преимуществом.
Разочарованный бездействием противника, Коррадо Дориа попытался выманить его, разоряя прибрежные острова в заливе. Когда и это не вызвало ожидаемой реакции, Дориа предпринял набеги на острова Понциане (Понтийские острова), расположенные примерно в 110 км к западу от Неаполя. По-видимому, именно на это и надеялся Лаурия, поскольку это позволило 12 апулийским галеям, запертым в порту Катании, беспрепятственно проскользнуть в Неаполитанский залив между Капри и Пунта-Кампанеллой на оконечности полуострова Сорренто. Примерно в то же время ещё семь галер, посланных Гримальди (генуэзской семьей, симпатизировавшей гвельфам и враждовавшей с Дориа), проникли в Неаполитанский залив незаметно пройдя мимо Прочиды и мыса Мисено. Имея в своём распоряжении почти 60 военных кораблей (по большинству оценок, от 58 до 59 галер) — почти вдвое больше, чем весь сицилийский флот — Лаурия в конце концов решил выйти из гавани Неаполя и дать сражение. 14 июня 1300 года он обнаружил противника у острова Дзанноне, самого северного в архипелаге Понциане, примерно в 10 км к северо-востоку от главного острова Понца (Карта 15)[1069].
Столкнувшись с жестокой реальностью того, что ему придётся втянуться в битву, в которой он не мог победить, Коррадо Дориа созвал военный совет капитанов кораблей. Пальмиеро Абате, теперь уже почитаемый ветеран войны, подтвердил опасения генуэзского адмирала, сказав, что нет ничего постыдного в том, чтобы отступить перед превосходящими силами врага. Опытный и от природы осторожный Дориа, должно быть, признал мудрость слов Абате, но на таких средневековых военных советах, безрассудные заявления о непоколебимой отваге перед лицом безнадежно превосходившего числом противника, обычно одерживали верх над трезвым расчётом. В тот день олицетворением такой непоколебимой отваги стал некий Бенинкаса д'Эустацио, громогласно подвергавший сомнению мужество любого, кто не осмелится броситься в бой с флотом короля Карла II[1070].
Таким образом, с одобрения собравшихся капитанов, Дориа решил предпринять один отчаянный план: он собирался на своём собственном корабле атаковать флагман Лаурии, в надежде одержать победу, захватив прославленное знамя адмирала. Поэтому, как только началось сражение, корабль Дориа внезапно рванулся к кораблю Лаурии. Однако последний легко парировал маневр, повернув нос своего корабля в сторону нападающего, чтобы избежать прямого попадания в борт. Это привело к тому что галера Дориа нанесла лишь скользящий удар по носовой части корабля Лаурии и прошла вдоль борта, пока её нос не оказался прямо напротив кормы Лаурии. В результате находившиеся на корме морские пехотинцы Лаурии, подвергли обстрелу людей Дориа сосредоточившихся на носу корабля генуэзского адмирала в ожидании абордажа. Всё это позволило Лаурии не только сорвать попытку захвата его корабля, но и связать боем флагман противника до тех пор, пока другие корабли его многочисленного флота не окружили сицилийцев[1071].
Пока разворачивалась битва, пять галер гибеллинов, сопровождавших сицилийский флот, стояли в стороне, с пристальным интересом наблюдая за происходящим. Поняв, что Дориа потерпела поражение, они с запозданием последовали совету Пальмиеро Абате предпочтя бегство бессмысленной демонстрации отваги. По иронии судьбы, воинственный Бенинкаса д'Эустацио последовал их примеру, захватив и разграбив одну анжуйскую галеру. Вместе с ним бежали шесть других сицилийских галер, а противостоять почти втрое превосходящей их численностью анжуйской армаде пришлось оставшимся 20 кораблям. Все они в конечном итоге были захвачены, за исключением галеры Коррадо Дориа. Меткие генуэзские арбалетчики находившиеся на борту флагманской галеры, яростно оборонялись, пресекая все попытки абордажа. Устав от бессмысленной бойни, Лаурия в конце концов вынудил Дориа капитулировать, пригрозив послать против него брандер[1072].
После сражения Роджер, видимо, разгневанный потерями, понесенными экипажем его корабля, приказал выколоть глаза и отрубить кисти рук генуэзским арбалетчикам[1073]. Хронисты резко осуждают Лаурия за проявление столь бессмысленной жестокости во имя мести. Даже обычно восхваляющий его Мануэль Хосе Кинтана назвал это "актом отвратительной варварства". Но целью экзекуции было не просто возмездие[1074]. Лоуренс Мотт предлагает убедительное объяснение этому поступку:
Ходили слухи, что Генуя может открыто заявить о своей поддержке сицилийцев, что осложнило бы положение адмирала. Вполне возможно, что генуэзские арбалетчики были искалечены по той же причине, что и французские моряки, — это был четкий сигнал Генуе не вмешиваться в войну. Если бы Роджер просто жаждал мести, он мог бы с таким же успехом казнить и других пленных. Причина, по которой это наказание было применено только к генуэзцам находившимся на флагманской галере, заключалась в том, что остальные пять генуэзских галер во время сражения действовали не так активно, а затем, увидев, что битва складывается не в пользу сицилийцев, просто бежали. В любом случае, нам известно, что после битвы участие Генуи в войне закончилось, и город объявил о нейтралитете[1075].
Таким образом, похоже, что Роджером руководила не столько жажда месть, сколько циничный политический расчёт.
Он не остановился на достигнутом и извлёк из своей победы максимальную психологическую выгоду, поскольку считал откровенное запугивание законным методом ведения войны. Сицилийский флот как единое целое практически перестал существовать, и адмирал был полон решимости показать противнику, что это будет означать для их надежд на сопротивление. Таким образом, с одобрения и согласия короля Карла II, адмирал погрузил на борт нескольких видных сицилийских дворян, взятых в плен в Понце, а затем совершил триумфальный круиз, медленно обогнув Сицилию, демонстрируя жителям побережья гордых сицилийских баронов в оковах на палубах своих кораблей. Почтенный Пальмиеро Абате, содержавшийся в ужасных условиях и страдавший от полученных ран, скончался на виду у жителей Катании, как сообщается, произнеся на последнем издыхании имя своего любимого острова[1076]. Но по крайней мере, часть расчетливой жестокости Роджера носила личный характер. Коррадо Дориа также был выставлен напоказ у берегов Сицилии и подвергнут таким же издевательствам, если не откровенным пыткам. Но лишения, постигшие побежденного вражеского адмирала, имели и другую цель, помимо демонстрации жителям острова тщетности сопротивления. Роджер пытался заставить своего генуэзского коллегу уступить ему фьеф Франкавилла и в конечном итоге в этом преуспел — Дориа, с неохотного согласия Федериго III, официально передал город обратно Лаурии[1077].
Однако Роджер вскоре понял, что сила запугивания имеет свои пределы и почти не привлекает на сторону Анжуйской династии других сторонников. Города вдоль южного и западного побережья Сицилии оставались непоколебимо верны Федериго III. Несколько небольших поселений внутри острова (Ассоро, Ракальджованни, Таба и Делия) в это время объявили о своей поддержке герцога Роберта, но ни одно из них не сделало этого из-за угрозы, исходящей от флота Роджера. Все эти городки пали в силу какой-то внутренней измены[1078]. Во время своего обхода острова Лаурия предпринял лишь одну заметную попытку силой захватить крупный город. Полагая, что Термини на северном побережье оборонять некому, он сам возглавил десантный отряд, чтобы овладеть городом. Но это была ловушка. Манфредо ди Кьярамонте и Уго д'Ампуриас, по-видимому, наблюдавшие за продвижением флота с берега, накануне вечером вошли в город с небольшим отрядом сицилийской кавалерии. Они дождались, пока люди Лаурия начнут грабить пригороды, а затем внезапно на них напали. Два барона использовали свою кавалерию, чтобы отрезать нападавшим путь отступления к своим кораблям, а затем многих из них перебили и взяли в плен остальных. Роджеру едва удалось избежать плена, спрятавшись в одном трактире. Когда сицилийские всадники со своими пленниками ушли, Лаурия вышел из убежища, украл на берегу лодку и вернуться на свой корабль. Далее последовала вялая попытка штурма Таормины, после чего флот вернулся в Неаполь[1079]. Урок был ясен: одно дело — угрожать Сицилии грубой демонстрацией военно-морского превосходства и совсем другое — использовать такое превосходство на море для фактического покорения острова.