Из Канцелярии мы вышли победителями — на одни сутки.

Подделку я убила самым скучным способом из возможных: потребовала сверку при всех. Вот моя рука, вот перо — госпожа Свидетель распишется двадцать раз подряд, и пусть писари найдут среди этих двадцати ту, что стоит под заключением. Почерк — та же физиология: петля «А» заваливается вправо только после суток на смене, и тот, кто рисовал мою подпись, срисовал её с расписки о получении, а не с живой руки. Двадцать подписей легли на стол двадцатью пощёчинами. Вирлан смотрел на них с мягким, отеческим сожалением человека, у которого сорвалась не афера — всего лишь одна из афер, — и перенёс слушание «до выяснения обстоятельств».

Сутки. Опять сутки — вечная валюта этого дворца.

А потом дверь малой приёмной закрылась за последним писарем, и Иртан обнял меня. Молча, без предупреждения — так обнимают не женщину даже, а сам факт, что оба ещё живы.

И не отстранился, когда отстраниться было уже пора.

Объятие закончилось — а руки его остались. Одна на лопатке, одна чуть выше пояса, и ни та, ни другая не делали попытки меня отпустить.

В комнате было тихо тем особым родом тишины, в которой два взрослых человека одновременно понимают, что граница, на которой они до сих пор стояли, отъехала куда-то назад, и теперь они оба по другую её сторону.

Я не отступила сразу. Вот в чём была вся беда.

Не отступила — потому что в нём не осталось ни приказа, ни короны, ни того ровного голоса, которым он гасил зал. Был человек, который однажды показал двору рубцы от вливаний на собственных запястьях, а четверть часа назад смотрел, как я расписываюсь двадцать раз подряд, и держал лицо так, будто каждая подпись резала по нему.

Он наклонился.

Я смотрела, как он наклоняется, и не делала ничего, чтобы это прекратить. В голове прошла короткая, очень честная мысль: ещё секунда — и мы оба перестанем делать вид.

Его дыхание коснулось моего виска — сухое, горячее, чуть чаще обычного. Между нами оставался один вдох, и делать его никто из нас не спешил. Я не отстранилась. Я, кажется, даже подалась ближе.

А потом я увидела зрачок.

Левый. Чуть шире правого.

Самую малость — на палец врача, не больше, — но вертикальный росчерк в золотой радужке с одной стороны раскрылся не так, как с другой. И сразу, следом, всё остальное собралось в одну строку, стоит зацепиться за первое: испарина у виска, которой минуту назад не было. Дыхание — на полтона чаще. И пальцы. Та рука, что лежала у меня на лопатке, дрожала.

Не от чувства. От тела.

Анна. Ковалёва. Симптомы. Не губы. Симптомы.

Я отстранилась — резко, всем корпусом, как отстраняются не от мужчины, а от стола, на котором что-то пошло не так. Перехватила его запястье, развернула к свету, прижала два пальца под основание большого. Пульс шёл частый и неровный, с тем мелким провалом на четвёртом ударе, который я уже знала наизусть и ненавидела всем сердцем.

— Сядьте, — сказала я.

— Анна.

— Сядьте, Ваше Величество. Это приказ врача. И, к сожалению, не то, что вы подумали.

Секунду он стоял, всё ещё наклонённый ко мне, и в лице у него было что-то, для чего у меня не нашлось медицинского термина. Потом сел. Послушался — не императора во мне, а того, что было в голосе.

Я завела его зрачок под свет ладонью, пощупала шею под челюстью, заглянула за нижнее веко. Зрачковая разница уже сглаживалась — то есть это был не удар, не кровь в голове, а проход. Волна. То самое «дать выйти в голос или пламя», от чего мы недавно еле увернулись. Тело отыгрывало старое отравление с опозданием, как отыгрывает любой грамотно подобранный яд: не сразу, а тогда, когда пациент решит, что обошлось.

— Когда последний раз пили? — спросила я.

— Утром.

— Из чего.

— Из утреннего графина. — Он помолчал. — Сальвина вы заперли. Кубки всё равно кто-то наполняет.

Ну конечно. Заперли руку — осталась схема.

— Дышите ровно. Считайте до десяти и не геройствуйте. Если сейчас полыхнёте, мы потеряем не достоинство, а полкомнаты.

Он усмехнулся — бледно, но усмехнулся, и это было лучше, чем румянец, потому что румянец у него означал бы совсем другую температуру.

— Вы умеете испортить момент, госпожа Свидетель.

— Я умею его пережить, — сказала я. — Это полезнее.

Эльвира вошла, когда я держала его запястье.

Не постучав — дворцовые двери, как выяснилось, уважали интригу больше приличий, — но вошла она красиво. Остановилась на пороге, дала двери закрыться за спиной и обвела взглядом всё разом: императора, сидящего на низкой скамье; меня, склонившуюся над его рукой; расстёгнутый ворот; то, как близко мы оба.

Поцелуя она не застала.

Это было видно по тому, как у неё на долю секунды дрогнул расчёт. Она вошла поймать одно, а нашла другое — врача с пальцами на пульсе пациента, — и формально придраться было не к чему. Совершенно не к чему. Самая скучная сцена в империи: лекарка лечит.

Но Эльвира была не из тех, кто уходит, поймав не то. Она улыбнулась — мягко, тепло, той улыбкой, под которой обычно лежит лезвие, — и сделала вид, что отступает.

— Простите, — сказала она. — Я не знала, что государь… нездоров.

Пауза перед «нездоров» была выверена до миллиметра. Ровно такая, чтобы каждый, кто потом будет это пересказывать, услышал в ней совсем другое слово.

— Состояние государя под контролем, — сказала я. — Я слежу, чтобы так и оставалось.

— Разумеется. — Она склонила голову. — Вы ведь только этим и заняты.

И вышла. Не хлопнув дверью. Эльвира никогда не хлопала дверью — она хлопала ею в чужих головах, потом, через час, когда сама была уже далеко и ни при чём.

— Это плохо? — спросил Иртан.

— Зрачок — нет, выровняется к вечеру. — Я отпустила его запястье. — А вот это вот, что сейчас вышло отсюда на двух ногах, — да. Это хуже зрачка.

К полудню стало ясно, насколько хуже. Эльвира не ушла с пустыми руками — она просто сменила оружие.

Двор собрался в Малом зале — формально по поводу отчёта Гильдии, фактически потому, что за сутки слух о «лекарке, которая трогает государя руками» оброс таким количеством подробностей, что послушать пришли даже те, кто обычно манкировал. Я стояла у правой стены, как привыкла, с тетрадью и мерной чашей, и чувствовала на себе ровно тот сорт взглядов, которым в приёмном покое встречают человека без направления: а вы, собственно, кто.

Эльвира заговорила не обо мне.

В этом и было мастерство.

Она заговорила об императоре.

— Меня тревожит достоинство государя, — сказала она, и зал тут же притих, потому что тревожиться о достоинстве государя — это совсем не то же самое, что тревожиться о какой-то приезжей. — Я понимаю, госпожа Свидетель делает, что умеет. Но позволено ли спросить, что именно она умеет? В её… методах. Я слышала, государю предписано сдавать на осмотр то, что прилично сдавать разве что коновалу. Я слышала про чаши. Про образцы. Про измерения, которые в приличном доме не называют вслух.

По залу прошёл тот мелкий смешок, которым толпа всегда поддерживает того, кто бьёт, — на всякий случай, чтобы оказаться на правильной стороне.

— Я не сомневаюсь в её усердии, — продолжала Эльвира, и каждое слово ложилось мягко, как вата на рану перед тем, как под ватой окажется игла. — Я сомневаюсь, прилично ли империи, чтобы тело её государя — тело дракона — изучала простолюдинка. Без Дома. Без имени. Женщина, о которой мы знаем только то, что она сама о себе сказала. Мы зовём это лечением. Я бы поостереглась называть это так при дворе, где у стен есть память.

Красиво. Профессионально. И ровно то, что она обещала ночью: днём она говорит то, что велит дядя.

Вопрос, на который у меня не было ответа: где в этом спектакле кончается роль.

Она не обвинила меня в колдовстве — за колдовство пришлось бы отвечать доказательствами. Она не обвинила меня в любовнице — за любовницу ответил бы Иртан, и ответил бы плохо для неё. Она обвинила меня в том, против чего нет защиты: в неприличии. В том, что мои методы унижают того, кого я лечу. Бей не по врачу — бей по тому, что врач заставляет делать пациента, и пусть пациент сам захочет от врача избавиться.

Я молчала. Оправдываться — значит согласиться, что есть в чём.

Иртан шевельнулся на троне. У него на скуле дрогнула мышца, и я поняла: сейчас он встанет и одним приказом сделает Эльвире очень больно, а мне — медвежью услугу, после которой каждый в этом зале будет знать, что лекарку защитил не её разум, а интерес государя.

Я заговорила раньше.

— Госпожа Эльвира права, — сказала я.

Зал повернулся ко мне весь сразу.

— Методы неприличные. — Я вышла на полшага от стены. — Чаши, образцы, измерения, которые не называют вслух. Всё так. В моём ремесле прилично — это когда пациент умер красиво и при свидетелях, а неприлично — это когда он выжил, и кому-то пришлось ради этого нюхать его кубок. Я выбираю второе. Каждый раз.

Я обернулась к боковому проходу, где под конвоем гвардии стоял Сальвин — его привели давать отчёт вместе с Гильдией.

— Сальвин.

Он поднял голову. Немолодой человек с лицом, которое всю жизнь умело ничего не выражать, — кравчий, который после цирюльника проверял кубки. Руками. Теперь — под стражей, с той самой ночи, когда у него отняли голос: на губах ещё держался белёсый морозный налёт, под которым человек всё понимает, а сказать не может ни слова.

Говорить я его и не просила.

— Покажите правую руку, — сказала я. — Просто руку.

Гвардеец у его плеча коротко глянул на трон. Иртан не шевельнулся — значит, можно.

Сальвин поднял правую кисть. Бережно, как поднимают то, что болит: пальцы чуть согнуты, у кончиков — мелкая постоянная дрожь, большой палец отведён отдельно.

Зал не дышал. Я развернула его ладонь к свету — так же, как утром другую, императорскую, — и на подушечках трёх пальцев нашла то, чего час назад ещё и не думала искать: сухие, потрескавшиеся пятна, какие остаются на коже, что раз за разом касается одного и того же вещества. Тремор, сухость, бережёная рука.

— Давно? — спросила я тихо.

Ответить он не мог. Только медленно прикрыл глаза — и этого хватило: давно. С той же весны, когда приступы у государя стали злее.

— Это не возраст. — Я отпустила его руку и обернулась к залу — не к Эльвире, к залу. — Вот мои неприличные методы. Человек, который полгода трогал кубок государя голой рукой, носит на пальцах след того, что в этом кубке бывало. Если он и часть схемы, то не хозяин схемы. Он первый, кто принял её на кожу, — потому что у него нет ни перчаток, ни мерной чаши, ни лекаря, который заставил бы кравчего сдать на осмотр то, что прилично сдавать разве что коновалу. А того, кто мог бы назвать, кто наливал, — лишили голоса. Руку отнять забыли. Я сдаю — поэтому государь жив, а Сальвин пока ещё тоже.

Тишина в зале сменила сорт. Из той, в которой ждут падения, она стала той, в которой считают.

— Если кому-то здесь и правда дорого достоинство государя, — сказала я, — пусть молится, чтобы рядом с ним всегда стоял кто-то достаточно неприличный, чтобы понюхать его кубок раньше, чем государь из него выпьет.

Иртан так и не встал. Он дождался — дал мне договорить, дал залу досчитать — и только потом произнёс, ровно и негромко, так что наклониться пришлось всем:

— Госпожу Свидетеля во дворце слушают. Это не обсуждается.

Вступился. Но после. Не вместо.

Эльвира проиграла зал и знала это.

Лицо она держала ровно — мягко, тепло, как учат держать аристократку. Но я слишком долго смотрю на людей, которые держат лицо, чтобы не прочесть то, что под ним: улыбка не дошла до глаз, а костяшки на сложенном веере побелели. Она была в бешенстве. В очень воспитанном, очень тихом, но настоящем бешенстве — из того сорта, что не кричит, а годами ждёт расплаты.

Она дождалась, пока двор начнёт расходиться, пока вокруг меня образуется та редкая пустота, в которой можно сказать одну фразу так, чтобы её услышал только тот, кому она предназначена, — и подошла.

— Хорошо сказано, — произнесла она, и тепла в голосе было ровно столько, чтобы прикрыть, что его там нет. — Вы умеете читать тела, госпожа Свидетель. Лучше многих здесь.

— Спасибо.

— И всё же странно. — Она чуть склонила голову, и на одну секунду из-под мягкого тёплого тона проступило другое — холодное, давнее, почти больное. — Я при нём четыре года. Контракт, печати, две династии. А в ту комнату за гардеробной, где он держит то, чего не показывает никому, он впустил не меня. Вас. Чужачку. За какие-то два месяца.

Воздух у меня под кожей похолодел раньше, чем голова сообразила почему. О тайной палате не знал никто. Не должен был знать никто. А она назвала её так, будто это общее место.

— Не делайте такое лицо, — мягко сказала Эльвира. — Внутри я не была. Мне и не надо. Довольно знать, что комната есть и что впустили туда вас. Этого хватит, чтобы при дворе спросили вслух: с чего государь так слепо верит иномирянке без имени? И есть ли у него вообще своя воля — или он давно уже не в себе.

И вот тут стало ясно, куда она целит на самом деле. Не в мою репутацию. В его. Одно имя, один намёк на «не в себе» — и Канцелярия получит свою недееспособность не из бумаг, а из самого дракона. Достаточно заставить его сорваться при всех.

Предупреждение или угроза — у Эльвиры это всегда продавалось в одном флаконе.

— Жаль только. — Она снова улыбнулась мне почти ласково, безупречно тёплая. — Тело государя вы читаете наизусть. А Тая — нет. Тай не симптом, госпожа Свидетель, его надо было знать тогда. Тай бы над вами посмеялся.

И ушла. На этот раз — не оглянувшись.

Имя я знала. Видела его углём на рваном листе — в тайной палате, куда Иртан впустил меня одну. То, что держат за сейфовым замком. То, чего нет ни в одной карте.

А Эльвира уронила его посреди двора. Легко. Как давно своё.

Я повернулась к Иртану — и не спросила. Он услышал. Кровь отошла от лица ровно, как у человека, которого ударили не по телу.

Тая я знала. Но Эльвира знала его раньше. И, кажется, знала, куда нажать, чтобы дракон сорвался при всех.

Я смотрела вслед серому платью и ловила знакомое, злое, рабочее спокойствие — то самое, что включается, когда диагноз тяжёлый, а руки уже чешутся работать.

Ключ у неё. Рана — у него. А лечу здесь я.

Что у них с Таем за история, я ещё не знаю.

Но узнаю раньше, чем она успеет пустить её в ход.