Две створки чёрного дерева сомкнулись за моей спиной с тем глухим звуком, с каким закрывают операционную изнутри.

Только здесь, кажется, ручки с моей стороны не было.

Острый приступ я успела притушить ровно настолько, чтобы император не рухнул при дворе и мог отдавать приказы, не вцепляясь в подлокотник как в последнюю надежду. Полноценным лечением это не было: так, аварийная заплатка на организме, который слишком долго лечили по принципу «если не помогает — стукни сильнее».

Первая помощь закончилась.

Началась бюрократия: меня вели оформлять.

Под охрану меня приняли четверо. Воронёные доспехи, копья остриём вниз — в трёх ладонях от моих ног. Дистанция конвоя, ничего личного. И это было хуже прямой угрозы: бежать настолько некуда, что конвоиры даже не тратили на меня лишнюю строгость.

Вели не к императору. Это я поняла по обрывку разговора у лестницы.

В Покои Свидетеля.

Слово «покои» звучало почти прилично, пока один из гвардейцев не добавил:

— Смежное крыло.

Смежное — значит вплотную: комната для врача стена в стену с государем, с прямым ходом к нему, и замок, разумеется, снаружи. Селили меня с точным расчётом: добежать до пациента за минуту — и не сбежать никогда.

В моём мире это называлось принудительным трудоустройством. Здесь, судя по всему, регулировалось мечом.

Подошвы предательски скрипнули на повороте — чуть громче, чем хотелось бы.

Ещё сегодня утром эти же кроссовки скрипели по линолеуму приёмного покоя на Преображенке, и самым страшным словом смены была «пересменка». Теперь я шла по дворцовому коридору под конвоем, а слово «Свидетель» звучало так, будто его придумали люди, которые очень не любят отпускать врачей живыми.

Если что-то и зацепилось в памяти из тронного зала кроме приговора, так это насколько близко Иртан позволил себе подойти. Имперский протокол, видимо, не включал соблюдение личного пространства иномирянки.

Гвардеец слева едва заметно тронул моё плечо — направил, как перекладывают пациента после наркоза: ты ещё всё чувствуешь, но траекторию за тебя уже выбрали.

Коридор оказался длинным, фиолетовым и почти без окон. На стенах висели гобелены с золотым драконом, который заглатывал солнце, в медных чашах тлело что-то удушливо-сладкое.

Шаги здесь были слышны особенно хорошо. Четыре пары тяжёлых сапог. И я в кроссовках.

— Смелая, — сказал рядом старческий голос.

Седой старик в фиолетовом шёлке возник сбоку без единого звука — словно его достали из стены. Тот самый, что у трона требовал мою голову. Конвой расступился перед ним без приказа.

— Канцлер Вирлан тер-Иртан, — шепнул гвардеец за плечом.

Второй человек в империи.

А если считать честно — возможно, первый.

Сейчас на его лице не было ярости, только мягкое, успокаивающее дружелюбие. Такая доброта обычно стоит в карте перед словом «неблагоприятный прогноз».

— Смелость — редкость в Покоях Свидетеля, — добавил он.

Я не обернулась.

— При почечной колике пациенты редко соблюдают этикет, — ответила я, не сбавляя хода.

— За дерзость здесь не благодарят, — бросил он всё так же спокойно. — Гвардейцы умеют работать бесшумно. Человек ещё стоит, а эхо уже не успевает родиться. Это не угроза, дорогая моя. Местная специфика — привыкайте.

Я промолчала только секунду.

— Тогда и вы привыкайте, канцлер. Я ставлю диагнозы, а не реверансы. Если дворцу нужен лекарь, который красиво молчит, — вы вызвали не того Свидетеля.

Что-то в уголке его рта дрогнуло — не улыбка, тень от неё.

— О, вы быстро схватываете суть должности, — почти ласково отозвался он. — Тогда усвойте и остальное, чтобы не тратить время на удивление. Свидетель не выходит за эти стены. Не пишет писем. Не остаётся один — ни днём, ни ночью. И отвечает за тело государя головой: ошибётесь в диагнозе — её и лишитесь. — Он сделал крошечную паузу. — А когда государь однажды всё же умрёт — все мы смертны, даже драконы, — Свидетеля убирают следом. Чтобы не унёс с собой того, что видел. У нас это зовут утилизацией.

Слово он произнёс так буднично, будто речь шла о старой мази.

Возразить было нечего: канцлер просто знакомил меня с правилами внутреннего распорядка. И от этого где-то под рёбрами стало холодно и очень тихо — как в палате, где уже всё решено и ждут только времени.

Мы двинулись дальше — конвой, канцлер и иномирянка в кроссовках.

Вирлан вдруг протянул руку и двумя пальцами аккуратно поправил воротник моего халата. Жест был почти отцовским, но от него повеяло загробным холодом. Я уловила густой шлейф сухой валерианы, смешанной с чем-то мятным. Так пахнут кардиологические дедушки, которые маскируют стенокардию и делают вид, что просто любят травяные капли.

— Наш придворный лекарь, Магистр Кезран, относится к своей работе очень… ревниво, — добавил он тоном хрониста, у которого в семье все умирали прилично и по расписанию. — Особенно к тем, кто вдруг начинает понимать в его пациенте больше, чем он сам. Если вы снимете приступ, я сумею представить это как удачно найденный дворцом метод, а вам подберут место при дворе — на правах редкой и полезной вещи. Если же ваш способ окажется несостоятельным, я лично подпишу нужную бумагу, и порядок будет соблюдён.

В моём мире «нужную бумагу» подписывали примерно тогда, когда родственникам уже передавали вещи покойного.

Канцлер нырнул в нишу за гобеленом и пропал — так же внезапно, как появился.

Сзади кто-то едва слышно засмеялся.

Я снова не дала себе оглянуться.

Оборачиваться в такие моменты — всё равно что подписывать капитуляцию. Я просто запомнила звук: короткий, сухой, без веселья. И того, кто им смеялся, — на будущее.

Канцлер хочет примазаться к успеху, а их Магистр Кезран наверняка боится, что иномирная девка сломает ему всю отлаженную схему. Здравствуй, родная бюрократия.

Канцлер не сказал ничего, чего я уже не собрала бы из обрывков фраз конвоя по дороге. Свидетель видит всё, что происходит с телом государя, и отвечает за это головой. Очень буквально.

Передо мной была должность, из которой не увольняются до самого конца. О предыдущем Свидетеле конвой уже говорил в прошедшем времени — и сколько бы он ни продержался, мой личный счётчик включился прямо сейчас.

Конвой остановился у закрытой двери Покоев. Копья легли поперёк прохода, отсекая меня от коридора.

Справа от основной двери я заметила вторую — узкую, низкую, почти слившуюся с резной панелью стены. Если бы не тёмная ручка, прошла бы мимо.

— Служебный ход к государю, — коротко сказал гвардеец. — Только для Свидетеля.

Прекрасно. Комната врача с отдельной дверью к пациенту. В Москве это называлось бы дежурным постом, здесь — ловушкой с удобствами.

На косяке этой узкой двери виднелись четыре свежие борозды. Параллельные, глубокие, словно кто-то полоснул по дереву бритвой размером с мою ладонь. Я провела пальцем по одной. Щепа внутри была светлой, сырой, без пыли.

Недавно.

Похоже, у моего венценосного пациента приступы ярости были такими же острыми, как и колика.

Ну хорошо, Ваше Величество. Посмотрим, чья возьмёт: ваши средневековые законы или моя доказательная медицина.

Конвой ушёл. Засов снаружи лёг в паз с коротким, окончательным звуком.

Я осталась одна.

Покои оказались небольшими и обжитыми — и это пугало сильнее любой камеры. Узкая кровать, заправленная по-больничному ровно. Стол у окна, медный таз, стопка чистого полотна — хоть сейчас перевязывай. Здесь кто-то жил, работал и держал инструмент под рукой.

На краю столешницы, у самого угла, пальцы наткнулись на ряд мелких зарубок. Я посчитала — привычка.

Сорок одна. Вот сколько продержался предыдущий.

Счётчик, значит, здесь вели и до меня.

У главной двери, той, что вела в коридор, изнутри не было ни ручки, ни засова — её заперли снаружи. Открыть я могла только одну дверь во всех этих покоях — ту самую, с бороздами на косяке. Ту, что вела к нему.

От неё едва ощутимо тянуло теплом — выше человеческого.

Там, за резной панелью, был мой пациент: грозный, опасный, едва удерживающий разом и боль, и дракона.

Просто пациент, — сказала я себе. — Самый тяжёлый за всю практику. И только.

И всё-таки одно я зачем-то унесла из тронного зала, хотя к диагнозу оно не имело никакого отношения.

То, как он смотрел. Не на Свидетеля, не на угрозу — на меня.

А потом за узкой дверью глухо, тяжело ударило — раз, другой, — и по резной панели изнутри прошла дрожь. Жар плеснул сильнее, и в нём не было ни колики, ни человеческой боли. Что-то большое и не вполне человеческое билось там, за тонким деревом, в трёх шагах от меня.

Свежие борозды на косяке разом перестали быть загадкой.

Я поймала себя на том, что стою ближе к его двери, чем к запертому выходу.

И вместо того чтобы отойти — взялась за ручку

*****

Дорогие читатели, добро пожаловать в историю Одного Властного Дракона и Адекватной Врача-попаданкиЗдесь будет: попаданка-врач, император-дракон, дворцовый заговор, яды, медицинские протоколы там, где все привыкли к заговорам и эликсирам, и героиня, которая не падает в обморок от величия трона, а просит государя повернуться для осмотра.

Чтобы не потерять книгу, добавляйте её в библиотеку. Звёздочки, комментарии и ваши реакции помогают истории расти,

а автору— чаще приносить объёмные проды!

Добро пожаловать в Иртанию! Здесь магия умеет многое... Но анатомию всё равно придётся учить;)