В новом мире я обрёл новую жизнь, и прошлое вспоминал всё реже. Мысли о детстве и вовсе казались чем-то на грани фантазии. Но я-то прекрасно знал: всё это было пережито мной, настоящая, оставленная позади явь.

Я помню, как на лето приезжал в деревню. Там меня всегда ждали друзья и мой дед. Мне было двенадцать, и время тогда текло вязко, нехотя, а порой и вовсе будто замирало.

В деревне пахло скошенной травой, парным молоком, пылью просёлочных дорог. Навозом, силосом — не без этого, конечно, но к таким запахам быстро привыкаешь.

Единственная забота, что заполняла голову: прожить день как можно веселее, чтобы к вечеру просто рухнуть на кровать, даже не раздеваясь, под гул спокойных разговоров взрослых из кухни.

В один из дней мы играли рядом с дедовским домом. Сначала в прятки, но они быстро наскучили — все укромные места были уже изучены вдоль и поперёк. Тогда Димка, один из моих деревенских друзей, нашёл в придорожной канаве нечто странное: тяжёлые чёрные пластины со ржавым налётом, гладкие, промасленные — похожие на букву «Е». Теперь я знаю, что это были части сердечника трансформатора. А тогда… тогда они казались артефактами, фрагментами какого-то сложного механизма. Настоящими сокровищами, и главное — никаких раскопок, всё валялось под ногами.

Мы разобрали находку на отдельные пластины и начали метать их, как фрисби или бумеранг. Соревновались: кто дальше кинет, у кого «вернётся». Возвращались они редко, но в этом и состоял наш азарт.

Моя очередь. Я замахнулся, пластина со свистом прочертила воздух, пролетела десяток метров и глухо плюхнулась в траву. Потом Серёга. Он был старше нас и крепче. Решил выделиться, кинул пластину изо всей силы. Слишком сильно.

Взмах. Свист. И вдруг — резкий, обжигающий удар в ключицу. Провёл рукой — красная полоса на ладони.

— Ой! — кто-то из пацанов вскрикнул. — Кровь!

— Да ерунда! — буркнул я, вытирая рану рукой, размазывая кровь по майке. — Царапина. Пойдёмте лучше на речку!

Я вёл себя так, будто ничего не произошло. И не потому, что боялся показаться нытиком и слабаком — вовсе нет. Просто знал, что это действительно лишь царапина, в сравнении с другими страшными вещами, что могут произойти с человеком.

В прошлом году я видел, как со строительных лесов высотного дома сорвался рабочий. Меня, напуганного этим событием ребёнка от расплющенного тела отделяли метры. Я тогда подумал, что мне стоило только побежать вперёд чуть раньше, и тот несчастный человек упал бы прямо на меня.

Серая майка быстро потемнела со стороны раны, кровь всё ещё сочилась. Я упрямо твердил, что всё в порядке. Пацаны, сперва испугавшиеся, тревожно переглядывались и предлагали помощь, но вскоре всё же успокоились и двинулись следом. Серёга шёл рядом, виновато опустив глаза, дважды неловко просил прощения. Я лишь отмахивался — пустяки.

Какая-то царапина… Разве это повод паниковать? В жизни и похуже случается.

Мы дошли до реки. Она встретила нас влажной прохладой, тяжёлым запахом ила и терпким ароматом прибрежной травы.

Первым делом мы рванули к тарзанке.

Я ухватился за канат, разогнался, прыгнул. Холодная вода ударила в лицо, пропитала одежду насквозь, смывая кровь. Плечо саднило, но это уже не имело никакого значения.

Мы плавали, ныряли, кувыркались в воде, прыгали с обрыва и снова с тарзанки. Мир вновь стал простым и ясным, как пригожий солнечный день. Я уже не думал ни о царапине, ни о тех несчастьях, свидетелем которых стал в ранние годы.

Кто-то вспомнил, что родители, вообще-то, запрещали нам сюда ходить. Не все из ребят умели хорошо плавать, а река была с характером, могла схватить течением, и затянуть на глубину. Главное — держаться поближе к берегу.

Стоило только подумать о неприятностях, как я заметил неладное: один из ребят, самый младший, отплыл слишком далеко от мелководья. Он уже барахтался, теряя силы, и мог попросту захлебнуться.

Лица у пацанов вытянулись; все замерли, словно кто-то остановил время, но увы, не для тонущего. Больше всего меня поразил именно этот ступор. Никто не двигается, все напуганы. Никто не поможет. Никто, кроме меня.

Сердце ухнуло. Я даже не раздумывал над этим. Бросился в воду и поплыл изо всех сил, просил мысленно друга не сдаваться и держаться на поверхности как можно дольше.

Я успел. Схватил его за руку и потащил к берегу. Он кашлял, цеплялся за меня, но мы выбрались.

На мелководье он смог встать и своими силами выбрать на берег. Но я почему-то медлил.

Нечто холодное и крупное схватило меня за ногу и сжало до ощутимой, хоть и не слишком сильной боли.

— Тень! Тень! Стёпа! — заорали с берега.

Нечто потянуло меня назад, а затем дёрнуло вниз.

Вода сомкнулась над головой.

Темнота. Глухой, вязкий мрак. Давление со всех сторон.

Лёгкие горели. Я захлёбывался. Или уже захлебнулся?

Мне всего двенадцать. В голове вспыхнула мысль, что это конец.

И вдруг в глубине видимой тьмы проявилась тонкая полоса света. Едва заметная. Потом шире, ярче. И тут — удар в грудь. Сильный. Рвущий.

Из лёгких с хрипом вырвался фонтанчик воды. Я вдохнул.

Сознание вернулось как жёсткая пощёчина, мне показалось, что я могу потерять его снова.

Всё вокруг меня мутное, вонючее, липкое и в песке. В нос бил запах тины и рыбы. Я лежал в каком-то месиве. Надо мной склонились обеспокоенные лица взрослых.

Что это было?

* * *

Я открыл глаза, словно снова вынырнул со дна реки. Воздух застрял в горле. Сделал вдох, судорожный, резкий. Сердце колотилось лихорадочно и неровно.

Давно такого не испытывал.

По всему телу проступил холодный пот. Раньше я такого не испытывал. Странное ощущение не отпускало меня ни одну минуту, несмотря на тёплое одеяло, растопленную печь и мою физическую устойчивость ко многим неприятным подаркам человеческой жизни.

Рядом шевельнулась Анна. Её тёплое, обнажённое тело прижалось ко мне. В полутьме я почувствовал её обеспокоенный взгляд, нет, даже разглядел.

— Тебе приснился кошмар? — прошептала она, голос слегка сонный, но полной тревоги.

Я хотел ответить быстро, но не смог. В горле першило. Вкус тревожного сна всё ещё стоял на языке — пресный, как речная вода, но с запашком вытащенного со дна ила.

— Не кошмар, — прошептал я. — Прошлое. Которое я, кажется, начал подзабывать.

Я перевернулся на спину и уставился в потолок. По нему плясали рваные тени, свет от угольков просачивался через небольшие зазоры в дверце печи, размывая границы между сном и явью.

— Мне было двенадцать, — начал я, не отрывая взгляда от этих теней. — Лето, деревня, жара, пыль… Мы с пацанами тогда нашли какие-то странные железки в кювете, ржавые слегка, жирные от масла. Похожи на одну из букв нашего языка. Сердечник. Мы разложили находку на пластины и метали их. Они хорошо летали, похлеще ножей. Весело было. Пока Серёга не кинул слишком сильно и не врезал мне пластиной прямо в ключицу.

Рука Анны легла на мою грудь. Мягкое движение ладони и вот она уже нащупала знакомый ей шрам, который слегка ныл на непогоду этой ночью.

— Кровь пошла сразу. Но я, как последний упрямец, отмахнулся, мол, царапина, ничего страшного. Сказал, что искупаюсь — и всё пройдёт. Мы пошли на речку, конечно. Там была тарзанка — это такая верёвка над водой для раскачки. Мы прыгали с неё, как сумасшедшие. Я сиганул, вода холодная, кровь смыла быстро. Но плечо саднило. Потом я заметил, как Сашка, самый мелкий из нас, отплыл слишком далеко. Он начал барахтаться, захлёбываться. Остальные впали в ступор. А я бросился в воду.

Я замолчал на секунду, снова вспоминая тот миг.

— Схватил его за руку, потащил к берегу, — продолжил я, — и тут… что-то схватило меня. Холодное, огромное. Потянуло вниз. Все на берегу завопили, предупреждая меня. Я спас Сашку, и он добрался до мели, а меня потащило вниз. Вода сомкнулась. Темнота. Давление. Лёгкие горят, вода лезет внутрь. Я дёргался, пытался всплыть… но не смог. И подумал: вот и всё. Вот и конец.

Анна обняла меня крепче. Сквозь её прикосновение чувствовалась тревога и сочувствие, но она молчала и слушала.

— Потом, — сказал я тише, — сквозь темноту пробился свет. Сначала слабый, как от спички такая… полоса. Потом ярче, шире, как будто кто-то открывал дверь. И вдруг удар в грудь. Я захрипел, вода вырвалась из лёгких. Надо мной лица. Я не сразу понял. А потом… Уже вечером всё прояснилось, когда меня забирала перепуганная родня. Мужики на другом берегу выловили сома. Огромная такая рыба, речной падальщик. Рыбаки решили, что уж больно он пузатый, и разрезали. А внутри я. Живой.

Анна провела рукой по моей груди, задумчиво.

— Это ведь почти как… рождение заново, — произнесла она. — Может, то, что схватило тебя, не убить хотело. А наоборот… Спасти.

— Я думаю, сом просто проголодался, — усмехнулся я.

— Почему именно сейчас тебе такое снится? Может быть, это как-то связано с твоей удачей?

— Не знаю. В моём мире нет никакой магии. Там и на сотую долю не так интересно, как здесь. С другой стороны… В моём мире есть нечто настоящее и родное. Я бы рад вернуться туда, даже если снова стану обычным человеком.

— Ты скучаешь?

— Честно? Очень. Каким бы сильным я ни становился снаружи, внутри я всё такой же обычный человек. Лиши меня кольца здесь в первые дни… Кем бы я стал? Реальность заставляет нас работать над собой, трудиться, потеть и страдать. Всё это чтобы получить крохи жизненного опыта и ещё куда более малые крохи успеха. При этом есть такие фанатики, для которых вся соль в пути и самом процессе, а вот пожинать результаты им уже не так и интересно. Не хочу в такого превращаться. А вот если я по своей удаче достигну в лёгкую вообще всех целей, которые определю как смысл своей жизни? Буду ли я ценить такую жизнь потом?

Я тихо вздохнул, поднялся с постели. В полумраке подошёл к столу, зажёг масляную лампу. Комната наполнилась мягким янтарным светом. Затем я подошёл к печке, присел, подбросил дров. Когда дверца открылась, вспыхнули угли, и на миг всё вокруг озарилось тёплым светом. Я обернулся, Анна лежала в постели совершенно голая и совсем не стеснялась моего взгляда, она казалась в этот момент ненастоящей и совершенной, будто наваждение.

Снаружи выл ветер, непогода швырялась порывами холода в стены и крышу. И это после недели потепления и растаявшего снега.

Я закрыл дверцу печки, и комната снова погрузилась в ламповый уют.

На столе, где разложены пучки трав, коренья, разные ценные для алхимии камешки и снадобья, я заметил и свой мешочек — моя недавняя добыча. Я с удовлетворением оглядел всё это и перевёл взгляд на Анну.

— Как тебе мои находки?

Она улыбнулась, глаза её поблёскивали в полумраке.

— Великолепны, — ответила она. — У тебя, как всегда, талант находить редчайшее. Спасибо тебе. С твоей помощью я достигла уже очень много. Хотя ты, может, и не понимаешь до конца… Завтра я иду в горы. К старейшинам Саттин.

Я нахмурился.

— Зачем?

В её голосе скользнула тень вины, едва заметная.

— Показать им, чего я достигла. Они готовы принять меня. Сначала будет экзамен и проверка. Потом — настоящее обучение. Алхимия. Магия. Всё, о чём я мечтала. Пять лет учёбы. Пять лет на горе. Правда, вот… Всё это без возможности спуститься. Мне запретят общаться с кем-то кроме народа Саттин на этот период.

Я ощутил, как внутри всё сжалось на секунду. Однако отпустило быстро. Кивнул.

— Я подожду, — произнёс твёрдо. — Мне будет чем заняться. Я тоже буду учиться и расти.

Анна чуть улыбнулась, но в её взгляде оставалась грусть.

— Ты и так слишком сосредоточен на развитии. Словно всё, чего ты ищешь, спрятано где-то впереди, но ты не знаешь, что именно. А я… Я хочу узнать, откуда произошла. Старейшины сказали, что во мне есть их кровь. Вот почему мне легко даётся это ремесло.

— Тебе так интересны твои корни?

— Да, — уверенно протянула Анна. — А тебе твои?.. Что ведёт тебя вперёд? А вдруг твоя удача наследственная?

Я не ответил сразу. Пламя лампы отчего-то задрожало. За окном с новой силой завыл ветер. Отвечать не хотелось. Мне казалось, что я и сам не совсем понимаю. Однако мысли постепенно формулировались в голове.

Я подошёл к столу и взял одну из травинок. Листья были упругими, прохладными, с едва уловимым запахом хвои. Интересно. Здесь есть трава, которая пахнет как деревья и наоборот.

— Я хочу быть готов ко всему. Хочу стать сильным не ради себя одного. Чтобы суметь помочь другим, если придёт беда. Быть готовым.

Анна молчала. Я вернулся в постель и обнял её, прижал к себе, шепнул что-то несерьёзное, смешное ей на ухо.

Она улыбнулась, её дыхание коснулось моей шеи, и на время всё за пределами этой комнаты исчезло.

Мы говорили о мелочах, о завтрашнем дне, о жизни, в которой пока ещё не было места покою. Потом просто молча лежали, но не засыпали. И не зря.

Тишину разорвал настойчивый стук в дверь, короткий и грубый. Я напрягся. Кто мог прийти в такую ночь, в метель?

— Кто там? — прошептала Анна, закрываясь одеялом.

Я молча подошёл к двери. Холодный ветер врезался в лицо. За порогом стоял человек, знакомый — один из наших разведчиков, деревенский мужик, обученный какому-никакому боевому навыку.

— Тебя Лёха искал. Говорит, срочно надо поговорить.

— Где он?

— В длинном доме.

Я кивнул.

— Скажи ему, я скоро приду. — Закрыл дверь.

Анна поднялась, кутаясь в одеяло, встревоженно смотрела на меня.

Я подошёл к ней, прижал её к себе.

Она не хотела меня отпускать.

Обратно не пойду уже. Вдруг она уснёт. Не хочу будить.

— Что ему нужно? — спросила она тихо.

— Не знаю. Не волнуйся, может, просто выпить хочет или скучно ему теперь без Миры.

— А они…

— Нет, просто друзья, — предугадал я её вопрос.

Я оделся и вышел в ночь. Ветер становился всё сильнее. Дорога к длинному дому была короткой, но каждый шаг давался непросто, даже с моей силой.

Я толкнул дверь, вошёл внутрь. Там было тихо. Пусто. Без Миры в этих стенах теперь будто поселился вечный холод. Всегда такое ощущение, когда тебя покидают люди, к которым ты как-то уже привык.

Я прошёл в нашу комнату для советов.

Лёха сидел на стуле, наклонившись вперёд, будто вслушивался в собственные мысли. Но я видел: он на самом деле весь собрался в комок, сдерживал напряжение.

— Чего звал? — спросил я.

Лёха поднял взгляд. В его глазах — решимость, мрачная, неизменная.

— Садись. Надо поговорить.

Я не сел.

— В чём дело? Не тяни.

Он понизил голос, почти до шёпота:

— Не тянуть? Хорошо… Мы должны убить старейшин.

От услышанного мне захотелось зажмуриться и замотать головой, но я не показал и виду, насколько поражён услышанным.

— Рехнулся, да? Может, просто выпьем или ножи пометаем?

Лёха продолжил настойчиво и жёстко:

— Они опасны. Они помогали королю. Были его союзниками, когда тот призывал демонов. Участвовали в экспериментах, о которых теперь предпочитают умалчивать. Их жажда власти была безграничной, но, когда они поняли, что играют с огнём, отступили. Но это не делает их менее опасными. Старейшины сильны и виноваты во всём происходящем не меньше, чем этот Доу. Разберёмся с демонами, и они примутся за нас. Или вот твой принц… Думаешь, он не вынашивает планы, как бы всех носителей колец перебить? Поверь, я знаю его лучше, чем он думает. А он думает, что самый умный во всём королевстве.

Я едва сдерживался.

— У тебя мания величия, Лёха и… Паранойя! Старейшины дали нам приют, помогли выжить!

Он резко вскочил, стул отлетел в сторону. Я так и не понял, Лёха переусердствовал намеренно или в порыве эмоций. Возможно, это был первый сигнал угрозы в мою сторону.

— Либо ты со мной, либо против!

А вот и словесный вызов.

Я посмотрел ему в глаза.

Мы оба поняли, что я выбрал. Даже отвечать не стоило.

Он бросился вперёд, и я встретил его.

Удар за ударом, тяжёлые, разрушительные. Мебель летела в стороны, деревянные стены дрожали. Мы не жалели сил. Мы были примерно равны по мощи, и каждый понимал: другой не отступит.

Мы могли бы драться так до самого утра, но в какой-то момент стол, за которым мы когда-то сидели вчетвером, треснул. Лёха остановился, а я не стал продолжать.

— Неподходящее время ты выбрал для войны, — тихо произнёс я, почувствовав во рту привкус крови. — Если я погибну, этим людям никто не поможет. Если погибнешь ты, нам не справиться с демонами.

Лёха вдруг взревел, как зверь, метнул остатки стола в стену одним размашистым ударом ноги.

— Убирайся! Делай что хочешь, но мне не мешай!

— Мы ещё не решили, кто должен убраться, — процедил я. — Но на сегодня достаточно.

Я решительно зашагал к двери, вытирая кровь с губ, и произнёс напоследок:

— Подумай. Ты готов убивать приютивших нас стариков и единственных союзников? У нас на кону выживание всех людей, а не политические интриги.