Архитектура Зеленограда подавляла выверенной, почти математической правильностью. Широкие проспекты расчерчивали пространство на строгие функциональные зоны, а монументальные фасады научно-исследовательских институтов напоминали гигантские радиаторы охлаждения, врезанные прямо в заснеженный ландшафт.

Здание, к которому они подошли, выглядело типовым: серый бетон, ленточное остекление, массивные козырьки над входами. Кричащих вывесок и длинных аббревиатур здесь не было. У тяжелых стеклянных дверей висела только скромная прямоугольная табличка с номером корпуса.

Слава, встретивший их у остановки и доведший до нужного корпуса, сослался на дела в своем отделе и направился к соседнему зданию. Морозов потянул на себя холодную металлическую ручку. Дверь поддалась с глухим сопротивлением пневматического доводчика.

Внутри пахло натертым линолеумом, холодным воздухом из тамбура и застоявшимся табачным дымом, который тянуло из невидимой курилки.

Они оказались в тесном тамбуре перед турникетами. За толстым стеклом будки сидел вахтер в форменной рубашке.

Алексей поставил тяжелую сумку на узкий деревянный барьер. Достал из нее папку с предписанием, а из внутреннего кармана пальто — командировочное удостоверение и паспорт. Громов и Липатов молча приготовили свои документы и пропуска со спецотметкой.

Процесс не терпел суеты.

Вахтер взял документы. Скользнул взглядом по строчкам предписания, завизированного Сергеевым. Поднял глаза и методично сличил фотографию в паспорте с лицом Алексея. Ни кивков, ни дежурных вопросов о цели визита.

Пальцы вахтера легли на диск черного карболитового телефона. Короткий треск пружины. Гудки.

— Пост три. Трое из Владимира, НИИ «Электронмаш». По списку Сергеева, — голос из-за стекла звучал глухо, искаженный мембраной переговорного устройства. — Да. Подтверждаю.

Трубка легла на рычаг.

Вахтер выдвинул из ящика стола стопку плотных картонных бланков. Взял перьевую ручку. Заскрипело перо, вписывая фамилии в пустые графы.

В узкую щель лотка под стеклом выехали паспорта, командировочные удостоверения и три свежих местных пропуска. Поперек картонок шла диагональная синяя полоса, а внизу каллиграфическим почерком значилось: «МИЭТ, отдел НТИ». Красные владимирские вкладыши давали им право приехать и запросить доступ; синяя полоса означала только маршрут внутри чужого здания.

— Третий этаж, правое крыло. Кабинет триста четырнадцать, — отчеканил вахтер. Металлический язычок турникета с лязгом освободил проход.

Они миновали барьер.

Коридоры института были погружены в рабочую тишину. В воздухе ощущалась академическая строгость. Стены, выкрашенные до половины в нейтральный салатовый цвет, отражали свет редких люминесцентных ламп. Шаги владимирской тройки гулко отдавались от бетонных перекрытий. На стенах висели строгие стенды с графиками выполнения пятилетних планов и правилами техники безопасности при работе с химическими реактивами. Линии стен, таблички и плакаты складывались в сухой порядок.

Во Владимире коридоры НИИ напоминали проходной двор: инженеры вечно перетаскивали громоздкие блоки питания, из приоткрытых дверей доносились жаркие споры о трассировке плат. Владимирский институт оставался живым, хаотичным муравейником.

Зеленоград предстал перед ними безупречно отлаженным конвейером. Эта архитектурная и звуковая стерильность давила на психику: здесь создавали микроскопические структуры, где пылинка могла стать катастрофой. Линолеум без единой царапины, идеально ровные стыки стеновых панелей, приглушенный гул вентиляционной системы.

Здесь нельзя было просто прийти и сказать: «У меня есть отличная идея». В мире чистых помещений, фотошаблонов и математических моделей слова должны были иметь вес, измеряемый в микронах, миллиамперах и строгих ГОСТах. Иначе они просто растворятся в этой салатово-серой стерильности, так и не дойдя до производственной линии.

Третий этаж. Правое крыло.

Дверь из темного шпона с табличкой «Зав. сектором НТИ Орлова Е. Д.». Морозов коротко постучал костяшками пальцев и, не дожидаясь ответа, нажал на ручку.

Кабинет оказался узким пеналом, заставленным металлическими шкафами картотек. Свет из единственного окна падал на массивный двухтумбовый стол. Фикусы в кадках, чайные чашки и календари с видами природы здесь были неуместны. Всё в кабинете было приспособлено для работы с бумагами.

Елена Дмитриевна Орлова сидела за столом.

Женщина средних лет, с гладко зачесанными волосами. На ней был строгий темный жакет, застегнутый на все пуговицы. Взгляд, направленный на вошедших поверх стекол очков в тонкой металлической оправе, оценивал их с той же сухой деловитостью, с какой минутой ранее это делал вахтер на проходной.

— Предписания, — сказала она, не меняя позы.

Морозов шагнул к столу, выкладывая документы. Орлова открыла толстый амбарный журнал в дерматиновом переплете. Взяла ручку.

Шуршание плотной бумаги и скрип пера заполнили тишину. Елена Дмитриевна методично переносила номера допусков в графы журнала.

— Ваш куратор обеспечил вам доступ к фондам «ДСП» и ограниченной части «Сов. Секретно», — произнесла она ровным, почти механическим голосом. — Я должна предупредить. Спецфонд — это не городская библиотека. Мы не выдаем материалы по запросам «что-нибудь посмотреть про вычислительную технику».

Она промокнула чернила пресс-папье.

— Любая неточная заявка рассматривается как пустая трата рабочего времени сотрудников архива. Если вы не знаете шифров, фамилий авторов или точных тем исследований — вы получите отказ. Неточность подрывает доверие, а его запас здесь легко исчерпать. Формулируйте запросы.

Это был тест. Первый фильтр Зеленограда, отсекающий туристов от инженеров.

Морозов оставил объяснения при себе. В этом кабинете ценились точно названные полки.

Он достал из сумки сложенный вчетверо лист и положил его перед Еленой Дмитриевной.

— Первый блок: САПР топологии и промежуточные форматы для фотошаблонов. Особенно материалы по отладке ручной правки рубилита и ранней отбраковке на пластине. Если у вас проходит тема «Кулон» — машинная подготовка топологии на больших ЭВМ, — нам нужны отчёты и указатели к ней.

Орлова пробежала глазами верхние строки. Лицо осталось строгим, но ручка в её пальцах перестала висеть в воздухе.

— Дальше?

Морозов перевернул лист. Второй блок они с Громовым составили еще во Владимире: Женя дал слова, Алексей придал им вид, который можно было произнести в кабинете НТИ.

— Переводы ВИНИТИ по управляющим программам периферии, структурам файлового обмена и обработке прерываний. Нас интересуют спецификации: заголовки, поля, таблицы, форматы вывода на носитель.

Орлова сделала пометку на полях.

Морозов придвинул ближе третий листок, исписанный аккуратным почерком Липатова.

— И испытания. Тепловые режимы, вибрация, электромагнитная совместимость, отбраковочные ведомости по сериям логики. Нам нужны границы, за которые нельзя выводить опытную аппаратуру.

Теперь Елена Дмитриевна подняла глаза. На секунду в её строгом взгляде появилось деловое признание: эти трое заранее знали, какие шкафы им понадобятся и к каким вопросам техсовета нужно подготовить выписки.

Елена Дмитриевна отложила ручку.

Она собрала заполненные листы заявок. Выдвинула из ящика тяжелую металлическую печать.

Щелк. Щелк.

Два фиолетовых оттиска легли на бумагу, подтверждая их право на информацию.

— Читальный зал закрытых фондов находится в конце коридора, — Орлова передала им проштампованные листы. Жест был сухим и точным, как удар метронома. — Правила стандартные. Портфели и сумки оставить в камере хранения у дежурного. Выносить материалы запрещено. Копирование — только через официальный запрос с визой первого отдела. Фотографирование запрещено. Соблюдайте абсолютную тишину. Выписки делать только в прошитые и опечатанные тетради, выданные дежурным.

Она посмотрела на Морозова.

— Ваши тетради будут проверены перед выходом и останутся здесь. На следующий день получите их снова по журналу.

Алексей коротко кивнул, принимая условия игры. Они развернулись и покинули кабинет.

* * *

Тяжелая двустворчатая дверь, обитая звукопоглощающим материалом, отрезала их от остального института.

Закрытый читальный зал спецфонда оказался просторным помещением без окон. Искусственный свет рядов люминесцентных светильников падал на длинные дубовые столы с потемневшими от времени столешницами. Вдоль стен возвышались стальные стеллажи, забитые серыми картонными папками, скоросшивателями и подшивками журналов.

Воздух казался мертвым, пересушенным батареями центрального отопления и фильтрами вентиляции. Пространство насквозь пропахло старой бумагой, клеем и книжной пылью, висящей невидимой взвесью.

Царила полная тишина.

Несколько человек в строгих костюмах сидели за столами, склонившись над документами. Никто не поднял головы при появлении владимирской группы.

Морозов, сдав сумку дежурному прапорщику и получив взамен тонкую тетрадь с сургучной печатью на прошивке, подошел к свободному столу. Через десять минут тележка на резиновом ходу бесшумно подкатила к его рабочему месту. Дежурный выложил перед ним стопку серых папок.

Алексей сел на жесткий стул.

На обложках верхних папок жирно краснели прямоугольные штампы «Для служебного пользования». Чуть ниже, под плотным картоном, скрывались материалы с более серьезными грифами, отпечатанными выцветшей фиолетовой штемпельной краской.

Морозов открыл первую обложку. Зашуршала плотная, чуть пожелтевшая бумага.

Вместо стройной картины советской микроэлектроники в папках обнаружилась мешанина из разрозненных инженерных школ. В Зеленограде бок о бок работали разные лаборатории, институты и заводские группы, и у каждой был свой язык. Все они пытались описать одну и ту же физическую реальность кремния. То, что в одном отчете называлось «координатной матрицей», в соседнем именовалось «топологическим массивом». Одни авторы отталкивались от возможностей цеха и фотошаблона, другие — от машинного времени больших ЭВМ, третьи — от контроля брака.

Алексей начал вчитываться, пропуская через себя эту многоголосицу.

Среди машинописных листов попадались переводы западных публикаций с аккуратно перерисованными от руки схемами. Морозов искал опоры: точные вешки, которые позволили бы привязать его знания к текущему календарю и к возможностям здешнего производства.

Взгляд зацепился за знакомую структуру текста. В сноске мелким шрифтом стояла оригинальная аббревиатура: CIF. Caltech Intermediate Form. Год публикации базового описания — тысяча девятьсот восьмидесятый. Совсем свежее.

Рядом на полях кто-то оставил бледную карандашную помету: «Сравнить с внутренним стандартом обмена». Значит, местные инженеры уже искали общий язык. Морозов мысленно разобрал структуру формата. CIF позволял объяснить машине рисунок кристалла без двусмысленностей: вот номер слоя, вот начальная координата, вот контур проводника, вот прямоугольное окно контакта, вот маркер конца записи. Строгий порядок превращал чертеж в набор чисел.

Алексей перевернул страницу, открыв следующую серую папку. Переводная аналитика по методам проверки сложной логики.

Аббревиатура LSSD стояла в английском заголовке почти без пояснений, но за ней пряталась простая мысль: проектировать схему так, чтобы ее внутренние состояния можно было заранее наблюдать при проверке. Сквозь логику протягивали цепочку проверочных регистров, словно нитку через закрытую коробку. Подал последовательность сигналов, сдвинул ее через эту цепочку, посмотрел, что получилось внутри.

В самом низу стопки обнаружился отчет, упоминающий архитектуру BILBO — Built-In Logic Block Observer, «встроенное наблюдение за блоками логики». Название звучало игрушечно, но идея была серьезной: часть схемы сама помогала проверять соседние блоки, превращаясь то в генератор проверочных сигналов, то в накопитель ответа.

Морозов откинулся на спинку жесткого стула. Флуоресцентная лампа под потолком издавала монотонное, зудящее гудение.

Откровения здесь были лишними. Местные инженеры сидели в этом сухом, пропахшем бумажной пылью воздухе и читали ровно то же самое. Они понимали, что с ростом плотности элементов старые методы проверки перестают работать: щупом уже не подлезешь к каждому внутреннему узлу, а ошибка, спрятанная в геометрии слоя, проявится слишком поздно.

В восемьдесят первом году эти идеи упирались в машинное время, площадь на кристалле и дисциплину производства. Проверочные последовательности надо было готовить, ответы — считать, результаты — сверять. Машинные залы расписывались по минутам на недели вперед. Тополог, вооруженный скальпелем, резал пленку рубилита на координатографе, а проверку получал только после очереди на большую машину: здесь зазор меньше допустимого, здесь окно контакта съехало, здесь слой пересекся с тем, с чем пересекаться не должен.

Ошибка находилась слишком поздно. Через три дня, когда данные прокручивали на БЭСМ-6, или, что еще хуже, когда маска уже уходила на фотолитографию и портила кремниевую пластину.

Справа от Алексея тихо скрипнула ножка стула. Сергей Липатов, до этого сосредоточенно выписывавший в свою прошнурованную тетрадь цифры из отбраковочных ведомостей, с тихим раздражением захлопнул папку.

— Я так не могу, — шепотом, почти одними губами произнес Липатов. — Здесь ГОСТы на климатические испытания противоречат заводским отчетам по серии К155. Если я выпишу только выводы, на техсовете нас размажут за неточность формулировок. А переписывать методику целиком нельзя по правилам зала.

Сергей взял свою тетрадь с сургучной печатью на прошивке.

— Пойду к дежурному. Потом к Орловой. Надо четко определить границы: какие шифры испытательных отчетов мы имеем право упоминать вслух, а какие остаются за закрытыми дверями. Иначе мы рискуем лишиться допуска.

Липатов бесшумно поднялся и, стараясь не стучать каблуками, направился по проходу к столу выдачи.

Как только его спина скрылась за стеллажом с картотекой, Евгений Громов подался вперед. Он отодвинул в сторону пухлый том реферативного журнала и развернул свою прошнурованную тетрадь так, чтобы Морозов видел страницу. Лист был разделен карандашной чертой на две колонки. Почерк у Жени оставался угловатым, торопливым, но сейчас в этом беспорядке угадывалась работа: стрелки, номера карточек, короткие пометы на полях.

— Лёш, — зашептал Громов, с явным нетерпением пододвигая тетрадь. — Подсказывай. Я тут посмотрел их публикации по трансляторам и структурам данных… Знаешь, по сравнению с этой машинной индустрией наша владимирская МикроДОС выглядит как детский велосипед рядом с тепловозом. Терминов столько, что я сначала поплыл. Но потом взял себя в руки и раскидал выписки на две кучи. Слева — где большая ЭВМ помогает топологу рисовать. Справа — как они ловят бракованный кристалл до посадки в корпус. Кажется, половина авторов спорит об одном и том же, просто на разных ведомственных диалектах.

Морозов посмотрел на дверь зала. Липатов у стойки что-то негромко объяснял дежурному, показывая на свою тетрадь. До их стола его голос не долетал.

— Начни с левой, — сказал Алексей.

Громов постучал карандашом по первой колонке.

— Вариант первый: большая машина сама разводит кристалл. Подаешь принципиальную схему, задаешь правила, она строит топологию. Пишут про стопроцентную автоматическую трассировку, волновые алгоритмы и машинный обход препятствий. Читается так, будто человек с резаком скоро станет не нужен.

— Вот это на техсовете не произноси, — тихо сказал Морозов.

— Потому что обидятся?

— Потому что это пустое обещание. Обидятся потом, когда поймут, сколько кремния такая автоматика сожрет впустую. Машина может провести дорожку от точки до точки, как в школьном лабиринте. Но кристалл — не бумага. Там слои, зазоры, паразитные емкости, теплоотвод и допуски конкретного цеха на травление. Автомат видит голую математическую сетку, а опытный тополог — физику: как кислота проест кремний, как ляжет металл, где лишний микрон обернется падением выхода годных. Если программа нарисует красиво, но раздует площадь на двадцать процентов — это не победа. Это выброшенные деньги завода.

Громов поморщился, будто ему испортили красивую игрушку.

— А я уже почти поверил. Очень соблазнительно: нажал кнопку, получил кристалл.

— Соблазнительно, — согласился Морозов. — И потому опасно. САПР сейчас — это просто электронный кульман, а не замена инженеру. Машина помогает хранить геометрию, передавать ее, проверять куски. Но рисует все равно человек. Представь, как это происходит: тополог берет рубилит — двухслойную пленку с красным верхом. Берет нож и вручную, миллиметр за миллиметром, вырезает контуры будущих проводников и контактных окон. Сдирает красную пленку там, где должен пройти сигнал.

— Вручную?

— Да. И одно неверное движение лезвия означает, что зазор стал меньше допустимого. Глазом эту долю миллиметра на листе поймать почти невозможно. Потом этот лист фотографируют с огромным уменьшением. Делают фотошаблон — стеклянную пластину с рисунком, через которую слой будут переносить на кремний. Если ошибка ушла на фотошаблон, она размножится на сотни пластин. Брак пойдет в серию.

— Значит, проверять надо до шаблона.

— Именно. Ошибка дорожает с каждым шагом. На столе тополога это просто испорченный кусок пленки. На этапе шаблона — выброшенные реактивы и время. В цеху — запоротая партия. Наша задача — предложить малый проверочный инструмент рядом с инженером. Тополог ведет схему, а машина читает промежуточный формат — тот самый CIF или местный аналог — и проверяет геометрию: два проводника подошли слишком близко, контактное окно съехало с полигона, слой пересекся там, где по правилам нельзя.

Женя провел короткую черту в первой колонке и подписал: «только участки».

— Нам нужен способ прочитать их геометрию. Без красивого рассказа про автоматическую разводку.

— Вот это уже реальная задача, — Морозов придвинул папку с пометками. — Промежуточное звено между человеком и большой ЭВМ. Чтобы поймать грубую ошибку, машине достаточно знать координаты, номер слоя, минимальный зазор и нарушенное правило. Как в бухгалтерии: решение принимает главбух, но складывать столбики цифр надежнее на калькуляторе. Тополог думает, а наша машина проверяет рутину, которую замыленный глаз уже не видит.

Громов склонился к тетради и быстро переносил услышанное на страницу, сжимая карандаш почти до хруста.

— Тогда мне здесь нужна карта их внутренних форматов, — сказал он. — Где заголовок, где номер слоя, где координаты, где признак замкнутого контура, где конец записи. И хоть один разрешенный пример. Целиком секретную топологию никто не даст, значит, нужен учебный или обезличенный кусок, который можно будет увезти во Владимир.

— Да. Код ты здесь писать не будешь. У тебя нет под рукой нашей машины, нет свободного машинного времени, и никто не даст тебе вынести живую закрытую топологию. Здесь ты собираешь язык задачи. Во Владимире сделаешь блок чтения и первую проверку правил.

— А если у них формат не один?

— Значит, начнешь с одного. Весь Зеленоград за один заход мы не проглотим. Нам нужен малый проверяемый участок, который нельзя будет назвать фантазией Морозова. Один фрагмент, один набор правил, один понятный результат.

Женя кивнул и перевел карандаш во вторую колонку.

— Теперь правая кучка. Контроль на пластине. Вот тут у меня совсем голова пухнет. Они пишут про проверку до корпусирования, про контактные площадки, про зондовые установки, про тестовые структуры по краю пластины. Потом рядом идут LSSD, сигнатурный анализ, BILBO. А в некоторых обзорах это все смешано так, будто кристалл должен сам себя проверить, сам себе поставить оценку и сам выйти из цеха.

Морозов коротко усмехнулся, но сразу погасил улыбку.

— Вот это как раз надо разложить по полкам. На техсовете они уже спорили с нами об экономике ранней отбраковки, и второй раз читать им тот же доклад бессмысленно. Здесь важнее показать, что мы различаем три разных технических уровня.

— Какие?

— Первый — обычный контроль пластины снаружи. Зондовая установка: микроскоп, точная механика, тонкие иглы на контактных площадках. Через них подают сигналы, снимают ответы, проверяют сопротивление, пороги срабатывания, утечки. Второй — тестовые структуры по краю пластины: маленькие контрольные элементы, по которым технолог видит, как прошел слой, не поплыл ли размер, не ушел ли режим. А третий — то, о чем я говорил в декабре: проектировать саму схему так, чтобы ее было удобнее проверять изнутри. LSSD, сигнатурный анализ, вся эта будущая дисциплина.

Громов кивнул, быстро расставляя номера на полях.

— Значит, завтра вместо лозунга «встроим самопроверку в каждый кристалл» мы спрашиваем, что уже можно потрогать снаружи: какие площадки доступны, какие последовательности они подают, какой ответ считают годным.

— Но сама «Сфера» не будет физически проверять пластину.

— Конечно. «Сфера» не заменит зондовую установку. Это была бы такая же ложь, как обещание полной автотрассировки. Зондовый стол, микроскоп, механика перемещения, контактная карта — это их хозяйство. Наша польза в другом: подготовить проверочные последовательности, свернуть длинный ответ в короткий контрольный признак, помочь вести карту участков, связать результат проверки с координатами кристалла и с тем фрагментом топологии, из которого он вырос.

Громов медленно выдохнул.

— В первом случае мы читаем геометрию до производства. Во втором — помогаем читать результат проверки после изготовления пластины, но до корпуса.

— Именно. Это два разных подхода к одной проблеме. Слева мы ловим ошибку до производства — в геометрии. Справа мы помогаем разобраться с результатом после изготовления пластины — по координатам, проверочным последовательностям и короткому контрольному признаку. А разговор про внутренние сканирующие цепочки оставляем как дальний шаг, когда они сами попросят развивать тему.

Громов посмотрел на правую колонку уже иначе. Там, где минуту назад была каша из английских сокращений, возникала последовательность действий.

— LSSD и BILBO куда класть?

— На будущее. Выпиши, но вернёмся к этому мы ещё нескоро. Идеи правильные: делать внутренние регистры наблюдаемыми, прогонять тесты прямо внутри кристалла. За этим будущее. Но если мы завтра заявим: «отдайте нам десять процентов площади кристалла под встроенную самопроверку», нас просто поднимут на смех. У них каждый микрон на счету, они бьются за выход годных, а тут мы со своей красивой диагностикой.

— Значит, не лезем внутрь кристалла?

— Не сразу. Сначала берем то, к чему есть физический доступ: контактные площадки, тестовые структуры, регулярные блоки вроде памяти. Сигнатурный анализ предложим как способ не гонять туда-сюда километры перфолент с нулями и единицами. Длинный отклик схемы аппаратно сворачивается в короткую сигнатуру. Совпала с эталоном — блок исправен. Не совпала — ищем сбойный узел. Сигнатура не заменяет понимания логики, она просто экономит время.

— Удобная штука, — признал Громов. — Четыре знака вместо километра перфоленты.

— Границы сразу оговори: четыре знака имеют смысл только там, где есть эталон и понятная проверочная последовательность. Липатов первым спросит про условия опыта.

Женя тихо фыркнул и снова склонился над листом.

— Тогда для техсовета это должно звучать так: мы приходим с малым рабочим местом, которое умеет прочитать фрагмент топологии, проверить простые правила и подготовить данные для раннего контроля на пластине. А для опытного участка просим что-то регулярное: память, край массива, повторяющийся блок.

— Вот, — Морозов постучал пальцем по его тетради. — Регулярность нам помогает. На регулярном блоке проще доказать пользу. Там меньше спора о смысле схемы и больше чистой проверки: координаты, повтор, расстояние, контрольный отклик. Если получится на малом, потом можно расширять.

— А вот это куда отнести? — Громов кивнул на открытую папку, где мелькали слова про цилиндрические магнитные домены и криогенные элементы. — Пузырьковая память, ПЗС-хранение, Джозефсон. В отчетах выглядит почти как космос.

— Пусть остаются космосом, — ответил Алексей. — Хорошие физические эффекты не всегда становятся хорошей массовой техникой. Для лаборатории можно собрать чудо на жидком гелии. Для серии нужна технология, которую завод повторит тысячами раз, без профессора с гаечным ключом у каждого шкафа. Вычислительная техника будет расти там, где есть обычная технологическая дисциплина, плотная память, понятный контроль и возможность тиражировать результат. Поэтому память — динамическая, проверка — ранняя, связь с топологией — через формат, а не через рассказы о гениальности.

Громов аккуратно обвел обе колонки жирным контуром. В левой теперь стояли три короткие строки: «формат», «геометрия», «малый фрагмент». В правой: «площадка», «последовательность», «сигнатура».

— Так уже похоже на работу, — сказал он. — Без блеска, зато можно защитить.

— Будущее всегда начинается с таких вещей, — ответил Морозов. — С разрешенного примера, с таблицы полей, с вопроса к технологу, какой зазор он действительно держит, а какой только пишет в отчете.

— И с Липатова, который запретит половину наших красивых слов.

— И правильно сделает. Завтра нам нужна аккуратность, а не размах. Две понятные вещи: короткая проверка геометрии и подготовка данных для раннего контроля кристалла. Маленький участок, который можно проверить, повторить и показать без красивых обещаний. Все остальное — потом.

Шаги за спиной заставили их одновременно замолчать. Липатов вернулся к столу, неся свою тетрадь. Лицо Сергея было сосредоточенным, но уже без прежнего раздражения.

— Выяснил, — шепнул Липатов, усаживаясь на стул. — Орлова дала добро на выписку шифров стандартов. ГОСТы по механическим воздействиям можно упоминать напрямую. Но есть жесткое условие: зарисовки топологии бракованных участков запрещены. Только буквенно-цифровые индексы.

— Нам хватит, — сказал Морозов.

— И еще, — Сергей посмотрел на них обоих. — Когда будем выступать на техсовете, мы не должны говорить, что «решаем проблему брака». Это их больная мозоль, они воспримут это как упрек. Мы должны говорить: «сокращаем время локализации топологических расхождений». Понимаете разницу? Тот же смысл, но в их терминах.

Они просидели над документами еще два часа. Алексей методично выписывал номера ГОСТов, термины и форматы данных. Изученные материалы подтверждали его тактику: нужно собрать работающий каркас из местных же идей, разбросанных по разным отчетам. Будущий проверочный комплекс должен выглядеть не чужаком из Владимира, а логичным продолжением зеленоградской инженерной мысли.

Когда время работы читального зала подошло к концу, Морозов аккуратно сложил серые папки в ровную стопку.

Они подошли к барьеру. Прапорщик забрал их прошнурованные тетради. Он медленно, с шелестом перелистывал страницы, его глаза скользили по строчкам, выискивая запрещенные к выносу схемы или чертежи. Убедившись, что внутри только текст, списки литературы и формулы, дежурный поставил на последних исписанных страницах сухой штамп ОНТИ, вписал номера в регистрационный журнал и расписался.

Тетради исчезли в узком металлическом шкафу за спиной прапорщика. Замок сухо щелкнул. Эти записи не пропадали, но становились частью внутреннего учета спецфонда: завтра их снова выдадут по журналу, а пока за порог можно было вынести только память, общий план и номера тем, которые не нарушали режим. Только после этого им вернули их личные сумки.

Владимирская группа покинула читальный зал, спустилась по гулким лестницам и вышла через проходную МИЭТа.

На улице их встретил резкий январский мороз. После спертого воздуха спецфонда холод обжигал легкие. Снег хрустел под ботинками. Морозов переложил сумку в другую руку. Теперь внутри лежали только командировочные удостоверения и чистая бумага. Вся настоящая работа осталась за стальной дверцей. Завтра к ней придется возвращаться.

Они шли к автобусной остановке вдоль серого монументального фасада института.

— По файловым структурам всё вырисовывается, — нарушил молчание Громов. Говорил он уже в полный голос, выпуская изо рта клубы пара. — Завтра доберусь до описания их магнитных лент. Если мы поймем, как они пакуют координаты полигонов, я смогу составить нормальное задание для блока чтения. Сам код напишу уже дома, на «Сфере», когда будет разрешенный образец данных. И отдельно выпишу вопросы по зондовой проверке: какие последовательности они подают, какой ответ считают годным и как связывают результат с местом на пластине. Нам не нужно подменять их математику расчетов, нам нужно научиться принимать их геометрию и их контрольные признаки.

— А у меня тепловые допуски собраны, — Липатов поправил воротник пальто, спасаясь от ветра. — Завтра закопаюсь в регламенты вибрационных стендов. Нам нужно знать, как именно они трясут свои блоки при приемке. Будем закладывать запас прочности под их же станки.

Морозов остановился у края заснеженного тротуара.

— Значит, план на завтра понятен, — сказал Алексей, глядя на приближающийся желтый «ЛиАЗ». — Жене — форматы, ленты и вопросы по контрольным последовательностям. Сергею — стенды и климатика. А я буду восстанавливать по их отчетам пошаговый маршрут работы тополога и место, где в этот маршрут можно встроить проверку геометрии. Нам нужно точно знать, в какой момент человек кладет скальпель и идет курить, пока работает большая машина. Именно в эту паузу мы и должны поставить наше малое рабочее место.