Морозов потянул на себя дверь рядом с табличкой о классе чистоты и перешагнул высокий порог тамбура. Створка закрылась за ним с глухим пневматическим вздохом. На участке соблюдали строгий порядок: в шкафчике оставляли пиджаки, надевали халаты, бахилы и плотные шапочки. Морозов снял пиджак, повесил его на крючок, достал безразмерный белый халат, завязал тесемки, натянул бахилы и спрятал волосы под шапочку. Лишь после этого толкнул вторую створку и вышел на участок топологии.

Воздух здесь ощущался иначе. Промышленные кондиционеры высушивали его до легкого потрескивания статики, вентиляция тянула ровными, едва ощутимыми потоками. Пахло химией — резковатым, но быстро приедающимся запахом бутилацетата и сладким ароматом нагретого лавсана. Вдоль длинного зала, погруженного в искусственный полумрак, тянулись ряды световых столов. Широкие стеклянные панели светились ровным матовым светом, выхватывая из темноты склоненные фигуры женщин в халатах.

На участке стояла тишина, которую нарушал лишь низкий гул ламп дневного света да сухой скрежет лезвий по пластику. На светящихся поверхностях лежали листы рубилита — плотной прозрачной основы, покрытой светонепроницаемой пленкой глубокого красного цвета. Топологи вручную, миллиметр за миллиметром, вырезали и снимали эту пленку, формируя увеличенные в сотни раз контуры будущих микросхем. Так начинался физический путь фотошаблона.

Морозов неторопливо пошел между рядами, стараясь не создавать сильных воздушных потоков. Нужный стол находился в самом конце. Над широким пультом работали двое. Ланская сидела на высоком стуле и вела линию тонким резаком. Руденко стоял рядом, внимательно отслеживая каждый миллиметр пройденного пути.

Морозов подошел ближе.

— Не прислоняйтесь к бортику, Алексей Николаевич, — ровным, лишенным эмоций голосом произнесла Ланская, даже не подняв головы. Она плавно вела острие вдоль длинной полимерной полосы. — Стекло от веса играет, а мне этого хватит, чтобы уйти с координаты.

Алексей мгновенно замер в шаге от пульта и убрал руки за спину.

— Понял.

Ланская довела линию до угла, кончиком лезвия подцепила тончайшую красную нить отслоившегося полимера и пинцетом отложила ее в сторону. Только после этого выпрямилась, разминая затекшую шею, и посмотрела на Морозова. Белый свет от стола ложился на ее лицо резкими тенями.

Руденко обернулся. Инженер смерил Алексея долгим, оценивающим взглядом: сейчас станет ясно, пришел ли этот теоретик за живыми ограничениями участка или опять принес красивую схему.

— Пришли забирать наш хлеб, Морозов? — Руденко коротко хмыкнул. — Или принесли бумагу, где у рубилита всё послушно ложится в клеточку?

— Принес вопросы для документации опытного прогона, — Алексей проигнорировал подначку. — Техсовет отрезал нас от ваших машинных массивов. Так что мой ведущий программист сейчас в гостинице набрасывает на бумаге архитектуру ручного ввода, чтобы мы могли написать чистый код, когда вернемся к стенду во Владимир. А я пришел к вам за физикой. Мне нужны ваши группы признаков и рабочие допуски.

— Допусков? — Ланская аккуратно положила резак на специальную подставку.

— Именно, — Морозов достал из кармана сложенный лист бумаги с набросками. — На техсовете мы разделили расчет и производственный вердикт. Я набросал только поля будущей таблицы. Классы должны дать вы: иначе программа смешает короткое замыкание, суженный зазор и обычный след резака в одну общую ошибку. Для опытного прогона это непригодно.

Ланская перевела взгляд на подсвеченный пластик.

— Вы просите четкие классы, Алексей Николаевич, — негромко ответила Ланская. — Вчера вы услышали, что бумага отличается от пленки. Но вы все еще надеетесь, что это отличие можно вписать в ровную таблицу с одной универсальной цифрой погрешности.

Руденко глухо усмехнулся и шагнул ближе к световому столу.

— Допуски ему подавай, — протянул он. — Иди сюда, архитектор. Сейчас покажу тебе, почему твои ровные классы поплывут.

* * *

Руденко взял со стола плоский резак с обмотанной синей изолентой ручкой. Инструмент привычно лег в его широкую ладонь. Острие коснулось красного поля. Движение было обычным, заученным тысячами повторений.

Раздался сухой скрип стали по полимеру. Ланская молча подвинула пинцет.

Руденко подцепил крошечный вырезанный прямоугольник и потянул вверх. Красный слой с тихим шелестом отделился от прозрачной основы. В образовавшееся окно ударил резкий свет ламп.

— Угол, — Руденко указал кончиком лезвия на пересечение резов.

Морозов прищурился, всматриваясь в освещенную границу. Стык двух линий не сходился в острую иглу. Пленка чуть потянулась за резаком, оставив микроскопический скругленный заусенец. То, что на ватмане выглядело строгим прямым углом, на рубилите получило заметный материальный след.

Алексей ждал этого. Он пришел на участок именно за границами допустимого.

— Какое здесь значение погрешности? — Морозов достал из нагрудного кармана ручку.

— Десятые доли микрона, — спокойно отозвалась Ланская. Она стояла рядом со световым столом. — Сегодня сухо, полимер режется жестко. Вчера в цехе было влажно, материал набрал воду и стал вязким. Заусенец получился бы заметнее.

Руденко сдвинул лист рубилита, выводя в центр светового пятна другой участок.

— А вот тут смотри. Соседний транзистор. Проектный зазор — два микрона.

Морозов присмотрелся к узкой прозрачной полосе между двумя красными полигонами.

— Зазор уже расчетного, — заметил он.

— Именно, — подтвердил Руденко. — Стол греется от ламп, полимер дает усадку. Твоя программа проверит координатную таблицу и скажет, что всё идеально. Но ЭВМ слепая. Она не увидит ни фактического натяжения пленки, ни микроскопического следа от резака.

— Верно, — согласился Алексей. — Мы работаем только с векторной картой. Программа проверяет пересечения математических контуров и минимальные допуски.

Ланская оперлась о бортик стола.

— В этом и слабость голых цифр. Твоя математика считает, что зазор ровно два микрона. А здесь, на столе, он уже одна целая и восемь десятых. Если при копировании на стекло попадет пылинка или добавится погрешность оптики — получим короткое замыкание. Цифра остается идеальной, а физический лист летит в мусор.

Морозов раскрыл блокнот. За одной технологической проблемой проступали разные производственные причины, которые нельзя было списать на один сбой алгоритма.

— Значит, цифровую геометрию нужно проверять с запасом на ваши физические допуски, — Алексей набросал на странице две параллельные линии. — Давайте определимся. Где для вас граница между гарантированным браком и рабочим отклонением?

Руденко скептически хмыкнул, но резак из рук не выпустил. Он провел лезвием по пленке, намеренно не доведя рез до конца. Отделил кусок. Между двумя красными зонами осталась тончайшая перемычка.

— Вот это — мостик. Короткое замыкание. Абсолютный брак.

— В координатах это пересечение полигонов или нулевой зазор, — Морозов поставил крест в блокноте. — Критическая ошибка. Отбраковываем на этапе расчета. Дальше?

— Если зазор близок к пределу, фоторезист может не просветиться, — пояснила Ланская. — Ультрафиолет рассеивается на краях. Это пограничный участок. Алгоритм такого не решит. Мы смотрим на топологию целиком. Иногда сужение безопасно, иногда технологу приходится вручную подрезать край лезвием.

Алексей обвел записанные цифры.

— Понял. В документации опытного прогона закладываем такие узкие места как предупреждение. Не приговор, а просто сигнал.

Руденко оторвал взгляд от светового стола.

— Предлагаешь оставить физический контроль за нами?

— Только так система будет работать, — Морозов постучал ручкой по бумаге. — Машина быстро прогоняет массив координат и отсеивает очевидный математический мусор — ваши мостики и полные пересечения. А пограничные места выводит отдельным списком. Она просто сужает зону поиска сомнительных участков среди тысяч полигонов. Окончательный вердикт выносите вы, глядя на реальный рубилит.

Руденко чуть склонил голову, оценивая логику. Ланская поправила манжету белоснежного халата.

— То есть алгоритм будет искать для нас сомнительные координаты?

— Да. Если грамотно составим карту допусков, программа снимет с вас часть рутинного поиска и сохранит ваш порядок работы.

Руденко задумчиво провел большим пальцем по синей изоленте на ручке резака.

— И распечатка выдаст только проблемные узлы…

— Если согласуем параметры.

— Карту допусков я составлю, — ровным голосом ответила Ланская. — Разобью отклонения на классы, как вы просите. Но применять мы эту таблицу начнем только тогда, когда убедимся, что ваша машина без ошибок ловит явный, стопроцентный брак. Тонкие настройки не имеют смысла, если алгоритм слеп к очевидным коротким замыканиям.

— Справедливо, — кивнул Алексей. Один пропущенный цифровой мостик перечеркнет для цеха весь смысл автоматизации.

Он прижал непослушную страницу блокнота к прохладной металлической окантовке светового стола.

— Давайте набрасывать раздел опытного прогона прямо здесь, — предложил Морозов. — Как нам разделить ограничения машины и решение человека?

Вместо ответа Ланская коснулась рубилита кончиком инструмента и провела от уже показанного мостика к узкой светлой полосе между магистралями.

— Вот эти места нельзя складывать в одну графу, — сказала она. — Здесь явное короткое замыкание. Здесь узкий зазор, который надо смотреть глазами. А вот острый угол: программа увидит только координату, а резак может скруглить край.

Морозов быстро переводил увиденное в рабочий текст: явный математический дефект, пограничный участок для визуального осмотра и места, где машине придется уступить решение технологу.

— Подпись подчеркни два раза, — глухо произнес Руденко, глядя на блокнот. — Каждое сомнительное место, которое выдаст твоя программа, живой человек должен осмотреть под микроскопом. И расписаться. Иначе, если запорем партию, потом концов не сыщешь. Железке выговор не впишешь и премии не лишишь.

Алексей кивнул, вычерчивая новую колонку. Он представлял, как Громов будет ругаться, пытаясь втиснуть дополнительные признаки в тесную память К580, но цех диктовал свои условия.

Морозов собрался перевернуть страницу, когда Ланская остановила его коротким жестом.

— Спорный участок — это половина дела. Сначала нужно доказать, что в машину попали правильные данные.

Она выдвинула нижний ящик и положила на стол прошнурованный рабочий журнал. Серые страницы пестрели столбцами цифр и аккуратными исправлениями, где тройка после подчистки становилась похожей на восьмерку. Ноль рядом с буквой «О» различался только привычным глазом.

— Смотрите, как это идет по рукам, — Ланская провела ногтем по строке. — Вот контур на рубилите. Тополог снимает координаты и пишет их в журнал. Затем делают выписку. С выписки составляют чистовую таблицу. Потом оператор набивает перфоленту. И только в самом конце машина начинает искать зазор.

Руденко усмехнулся, тяжело опираясь о край светового стола.

— Весной гнали срочный заказ, — начал он. — Партия была мелкая, зато все вокруг нее бегали так, будто завтра министерство лично приедет считать наши огрехи. На одном слое нашли короткое замыкание. Не большое, не явное, а такое, что его то видно, то нет: под одним углом светового стола дорожки будто слиплись, под другим расходятся. Мастер уже начал ворчать на резчицу, резчица на мастера, ОТК потребовал остановить лист, а я, как дурак, полсмены таскал этот рубилит от стола к микроскопу и обратно.

Он помолчал, будто снова видел перед собой тот лист.

— Сначала решили, что пленка потянулась от ламп. Потом грешили на пылинку. Потом нашли на краю царапину и полчаса спорили, могла ли она дать тень на фотошаблоне. Люди, между прочим, не железные: к концу смены все уже злые, глаза режет, рука дрожит, а план никто не отменял. Мастер мне говорит: «Руденко, у тебя короткое в металле, зуб даю». Я ему отвечаю: «Не жалко тебе зуба-то?».

Ланская, слушавшая с привычной невозмутимостью, едва заметно кивнула, подтверждая, что скандал тогда вышел знатный.

— И где оказалось? — спросил Морозов.

— В журнале, — хмыкнул Руденко. — Один ретивый переписчик сместил начало координат. Мы искали дефект в левом нижнем углу физического листа, а цифры описывали середину. Там, где в журнале сходились две линии, на рубилите вообще было пустое место. Короткое замыкание, понимаешь, сидело не в кристалле, а в шапке листа.

Он постучал тупым концом резака по полю журнала.

— С тех пор я к шапке отношусь уважительно. Номер слоя, начало координат, сетка, кто снимал, кто переписывал. Все это кажется канцелярией ровно до той минуты, пока смена не начинает искать брак, которого на листе нет.

Ланская сухо добавила:

— После того случая шапку листа у нас сверяют так же строго, как линию под микроскопом. И смеяться над этим перестали быстро.

Морозов провел пальцем по краю журнальной страницы. В машинном зале такую ошибку назвали бы пустяком: неверная строка, лишний ноль, сбитая отметка начала. Здесь этот пустяк превращался в чужие часы под лампами, в остановленный лист, в спор с мастером и в испорченный срок.

— Значит, машина должна проверять не только зазор, — сказал он. — Сначала она обязана убедиться, что ей дали тот лист.

— Тот лист и тот слой, — поправила Ланская. — И с той сеткой. И с тем началом отсчета. У нас на участке это видно глазами: метка совмещения, подпись, журнал, фамилия. А для вашей программы все цифры одинаковые. Она не понимает, откуда они взялись. Значит, происхождение цифр придется описать до проверки.

Руденко одобрительно крякнул.

— Вот это уже ближе к цеху. А то обычно к нам приходят с красивой машиной, а потом удивляются, что машина обиделась на кривую бумагу.

— Машины не обижаются, — машинально возразил Морозов.

— Зато люди потом очень выразительно обижаются, — сказал Руденко. — Особенно когда им объясняют, что они два часа искали чужую описку.

Морозов посмотрел на рубиновое поле под стеклом, затем снова на исчирканный журнал. До всякой математики нужно было доказать, что в машину попали именно те данные, которые цех хотел проверить. Ошибка ввода выглядела ничтожной, пока из-за нее не останавливали живой производственный участок.

Морозов озаглавил новый лист в блокноте: «Блок верификации входных данных».

— Значит, до любой геометрии мы закладываем программный фильтр шапки, — произнес Алексей, начиная писать. — Если оператор ввел номер слоя, начало координат или шаг сетки, которые не бьются с вашим заданием…

— То машина должна встать намертво и потребовать сверки, — жестко закончила Ланская.

— Сделаем. Громов зашьет подсчет контрольной суммы по каждой введенной странице. Если число не сходится — дальше программа просто не пустит. Напечатает «ошибка ввода» и заставит перебивать страницу.

— И фамилии в шапку добавьте. Тех, кто выписывал данные с нашей стороны, и тех, кто вбивал с вашей, — бросил Руденко, возвращаясь к своему пульту. — Чтобы безликих «ошибок ввода» не было. Должно быть ясно, кому именно идти руки отрывать.

— Внесу в обязательные поля, — кивнул Морозов, записывая.

— Карту отклонений я подготовлю только вместе с этим порядком переноса, — добавила Ланская, убирая журнал в стол.

— Принято.

Ланская уже склонилась над стеклом. Тонкое стальное лезвие мягко вошло в красный слой, отделяя микроскопическую полоску пленки.

Морозов зашагал по проходу. Тяжелая дверь с предупреждающей табличкой поддалась неохотно, а затем с пневматическим вздохом закрылась за спиной, отсекая чистую зону, направленный свет и запах бутилацетата. Оказавшись в обычном заводском коридоре, он пошел искать Липатова: практический разговор у светового стола теперь предстояло перевести в официальный раздел документации.