Тяжелая картонная папка с истрепанными тесемками шлепнулась на исцарапанный стол. Следом легли скрученные в тугие рулоны листы синек, стопка перфокарт, перетянутая аптечной резинкой, и пухлый прошнурованный журнал с квадратной печатью ОТК на серой обложке.

— Вот ваш испытательный полигон, — сказал Ахметов, придвигая бумажную гору к центру столешницы. — Списанные партии. То, что уже прошло через наши измерительные комплексы, признано негодным и дожидается утилизации в изоляторе брака.

Савельев, сидевший во главе стола в строгой белой рубашке с закатанными рукавами, неспешно снял колпачок с чернильной ручки. Он постучал им по столу, привлекая внимание малого рабочего состава. Кабинет при тринадцатой лаборатории дышал рабочей повседневностью — монотонно гудели люминесцентные лампы, а воздух пах нагретой изоляцией и бумажной пылью.

— Начнем с полей паспорта, товарищи, — голос Савельева звучал ровно и твердо. — Номер партии. Основание списания. Кто выдает материалы из изолятора брака. Кто принимает ваш итоговый отчет со списком координат. Кто ставит подпись под расхождением. Пока эти графы пустые, вчерашнее решение техсовета остается лишь разговором.

Алексей Морозов внимательно слушал, сцепив руки перед собой. На костяшке указательного пальца въелось синее пятно от чернил — след ночной подготовки форматов. Условия зеленоградцев были жесткими. Савельев говорил как человек, которому потом разгребать последствия чужих быстрых инициатив и отвечать за падение выхода годных на реальных заводах.

Липатов, сидевший по правую руку от Алексея, придвинул к себе чистый лист бумаги.

— Нас это вполне устраивает, — подтвердил Липатов, педантично выравнивая лист параллельно краю стола. В его голосе звучал обычный для таких встреч прагматизм. — Тогда первое поле: объект опыта. Не «динамическая память» вообще, а конкретная партия, конкретная пластина, конкретный участок. И рядом сразу поле для критерия: что именно считается совпадением результата.

— Написать красивые критерии недолго, — с тяжелым выдохом сказал Ахметов. Начальник испытаний потянул за тесемки папки. Внутри обнаружились распечатки, испещренные колонками восьмеричных кодов, и пожелтевшие акты отбраковки пластин. — В бумагу можно много чего вписать, — буркнул он. — У меня другой вопрос к вам, товарищи владимирцы. Как вы собираетесь этот результат соотносить с нашими журналами?

Ахметов достал один из листов и развернул его, демонстрируя сложную сетку координат.

— Смотрите сюда. Вот реальные производственные данные. Карта брака. Отметки по каждому кристаллу на пластине. Журналы. У нас всё это проверяется штатным оборудованием. Если вы берете выписку по забракованной пластине, прогоняете ее через свою программу и заявляете, что нашли причину отказа — как я пойму, что ваша математика не врет? У вас во Владимире своя архитектура, свои алгоритмы обхода. У меня здесь нет ни времени, ни людей разбираться, реальный физический дефект вы отловили или это сбой вашей же программы от банальной ошибки в коде. Мне нужна привязка к распечаткам нашего стенда, которые я проверю здесь. Своими руками.

Морозов придвинул к себе лист с картой брака. Ахметов защищал свой участок, опираясь на производственный опыт. Без сертифицированного стенда, внесенного в реестр, любые программные расчеты останутся для него просто набором символов.

— Наша программа выдаст только математический расчёт, — ответил Алексей, глядя прямо на испытателя. — Мы не пытаемся подменить ваше сертифицированное оборудование. Значит, в паспорте опыта нужно жестко развести две подписи: нашу — под вычисленным списком координат, и вашу — под фактическим подтверждением по архивному журналу стенда.

Ахметов нахмурился, его густые брови сошлись на переносице:

— А как вы тогда свяжете свою физическую точку на маске с моим электрическим отказом? — недоверчиво спросил Ахметов. — Стенд выдает мне номер битого столбца, а не геометрические координаты. На глазок прикидывать будете?

— Берем вашу выписку по топологии, — ровно продолжил Морозов. — В ответ отдаём две вещи: список подозрительных координат на кристалле и их логическую привязку к электрической схеме. В паспорте это можно записать как два разных выхода: геометрический адрес для технолога и логический узел для ваших журналов отказов. Если ваш архивный журнал со стенда показывает отказ именно в этом узле, опыт засчитывается. Если расходится — расходится именно по этой строке, без спора о том, кто виноват во всей партии.

Савельев перестал крутить в пальцах ручку и положил её на край папки. Несколько секунд слышно было только, как за стеной глухо стукнула дверь. Схема, предложенная Морозовым, была предельно деловой. Она обходила главное бюрократическое препятствие — необходимость долгой и мучительной сертификации нового испытательного оборудования.

Евгений Громов, до этого молча изучавший маркировку на папках ОТК, включился в разговор. Как программист, он прекрасно знал цену ручному труду при переносе данных.

— Я просматривал в спецфонде отчеты по вашему контролю, — Громов посмотрел на Ахметова, постукивая карандашом по блокноту. — Теория ясна, но на практике всё упирается в форму передачи. Как именно ваши стенды физически выдают журнал отказов? Если мы напечатаем результат в своих кодах, а вашим инженерам придется вручную переводить их в форматы ваших стоек — мы утонем в путанице еще до начала эксперимента. Человеческий фактор угробит весь процент достоверности. В каком виде ваша техника выдает протокол на бумагу?

— Коды отказов выводятся на цифробуквенный печатающий узел протоколом испытания, — негромко произнес Слава Крылов, сидевший у окна. Молодой инженер Научного Центра держал в голове порядок работы их стендов и владимирские ограничения. — Стандартная кодировка КОИ-7. Линии, столбцы, номера ячеек.

Громов кивнул и тут же записал это в блокнот.

— Отлично. Значит, мы заложим эти коды в свой вывод. Выдадим вам распечатку с теми же обозначениями узлов, которые печатает ваш стенд. Никакого ручного перевода. Вы просто положите наш лист рядом со своим журналом.

— Допустим, — Савельев придвинул к себе бланк протокола. — Память мы вчера утвердили. Теперь уточняем: тип изделия, структура, контролируемый признак. Произвольную логику сюда не впишешь, в деталях закопаетесь.

— Берём регулярную матрицу, — ответил Морозов, кивнув на пухлый журнал ОТК, лежащий перед Ахметовым. — Произвольную логику наша машина сейчас просто не переварит, вы правы. Нам нужна жестко повторяющаяся структура.

Ахметов шумно втянул воздух, словно у него разом заныли все зубы, и с силой потер подбородок.

— Динамическая память. Шестьдесят четыре килобита, — тяжело констатировал начальник испытаний, глядя на владимирцев так, будто они попросили у него ключи от сейфа. — Наш самый кровавый участок. Плотность упаковки на физическом пределе оборудования. Малейший уход температуры при диффузии в печи, пылинка в чистой зоне, крошечный сдвиг маски — и кристалл идет в брак. Адресные ошибки там сыплются пачками, мы их целыми пластинами в изолятор отправляем.

— Именно поэтому память хорошо подходит для первого опыта, — сказал Алексей. — Матрица состоит из тысяч повторяющихся ячеек. Если технолог ошибся в зазоре или на пластину легла пыль при фотолитографии, дефект многократно тиражируется. Сейчас на вашем стенде вы получаете отказ всей линии адресации. Стенд просто печатает «ошибка столбца» или «пробой строки». И вы не знаете, где конкретно нарушена физика — в дешифраторе, в буферном каскаде или перемкнуло саму металлизацию. Наша задача — выдать вам точную координату этого пробоя. Помните, что я говорил в свой прошлый приезд?

Ахметов нахмурился, вспоминая.

— Если вы точно знаете, что топология коротнула строго в одной половине матрицы и дефект не потянет за собой остальную логику, вы этот кристалл в изолятор брака не списываете, — продолжил Алексей. — Вы аппаратно отсекаете битую половину и выпускаете чип как память на 32 килобита. Заказчики вроде нас такой «брак» с руками оторвут для школьных и бытовых машин. Дешево, сердито, и процент выхода годных по цеху не летит в пропасть. Но чтобы пускать это в ширпотреб с чистой совестью, вам нужно точно понимать геометрию дефекта. Мы дадим вам эту координату.

Савельев, до этого молча слушавший, медленно кивнул. Аргумент про спасение заводского плана работал безотказно.

— Звучит крайне прагматично, — Савельев аккуратно вывел на чистом бланке заголовок: «Паспорт опытной работы». — Но в кристалле динамической памяти несколько слоев: поликремний, диэлектрик, металл первого уровня, второго. Значит, нужно сразу и жестко зафиксировать в паспорте конкретный проверяемый уровень.

Липатов, внимательно следивший за каждым движением ручки председателя, негромко добавил:

— Совершенно верно. В графе «контролируемый признак» должна стоять одна проверяемая вещь, иначе мы потом не поймем, сработал метод или нам повезло с конкретным образцом.

* * *

От батарей центрального отопления тянуло сухим жаром. Дискуссия спустилась с уровня системной архитектуры к топологии и производственному маршруту.

Ланская достала из картонного тубуса свернутый в плотную трубку лист. Синька легла на переговорный стол, громко зашуршав. Чтобы края не скручивались обратно, в ход пошла массивная стеклянная пепельница и чей-то пухлый блокнот.

— Посмотрите сюда, Морозов, — Ланская провела тупым концом карандаша по лабиринту пересекающихся синих линий. Фрагмент кристалла, увеличенный в сотни раз, рябил в глазах, напоминая план безумного мегаполиса, расчерченный под прямыми углами. — Вы исходите из того, что чертеж идеален. Но в цехе у нас рубилит, скальпель и допуск на усталость руки оператора.

Она уперла грифель в едва заметный излом на длинной магистрали проводника.

— Вот это — технологическая отметка для совмещения. А здесь заложен намеренный сдвиг под расплывание металла при травлении. Машина решит, что перед ней задир или ошибка чертежника. Реальному кремнию плевать на вашу математику.

— Мы и не пытаемся заменить цеховой микроскоп программой, — ответил Морозов, не поддаваясь на резкий тон. — Наше программное решение не выносит окончательный приговор и не объявляет кристалл браком. Она проверяет узкое формальное правило на выбранном участке. Если видит сближение линий больше заданного — выдает координату. Мы передаем вам список подозрений, а технолог смотрит в окуляр и решает: здесь расплывание в пределах допуска, а здесь — реальное короткое замыкание.

Руденко подвинулся ближе к чертежу, опираясь широкими ладонями о столешницу.

— Двухслойная пленка деформируется, — произнес он основательным тоном практика. — Полиэфирная основа дышит. Даже в чистом помещении пленка реагирует на микроколебания влажности и температуры. Плюс координатограф управляется руками. Оператор к концу смены устает, дает микроскопический люфт при резке. Программа возьмет идеальную модель и выдаст ошибку зазора. А технолог посмотрит на пластину и пропустит её дальше, потому что для фотошаблона отклонение в десятую долю микрона — это норма.

— Принимается как условие опыта, — Морозов сделал короткую пометку на своем листе. — Первый прогон — это один слой, один проверяемый зазор и один небольшой фрагмент. Физические допуски остаются полностью на вашей стороне. Наша задача — выдать подозрительную точку, чтобы вам не пришлось искать её вслепую по всей пластине.

Кац поправил на переносице очки в роговой оправе. Программист Научного центра перевел разговор из плоскости физики в плоскость данных.

— Допустим, фрагмент маски мы выделим, — произнес он, глядя на Алексея поверх линз. — Тогда мне нужна графа «форма выдачи». Не общие слова про топологию, а что именно уходит из НЦ. Прямого доступа к внутренним носителям мы вам дать не можем. Откуда берутся координаты, чья подпись, какая контрольная сумма?

Евгений Громов перестал вычерчивать квадратные спирали в блокноте и поднял голову.

— Прямое чтение машинных массивов оставляем в стороне, — сказал Евгений. — Нам подойдет текстовая таблица, если формат будет постоянным. Координата по икс, координата по игрек, тип элемента, маркер слоя и порядок обхода. В конце каждой страницы нужна простая контрольная сумма, чтобы ловить наши же ошибки при ручном переносе.

Кац снял очки, методично протер стекла краем носового платка.

— Раз договорились на бумагу, можем выдать листинг на АЦПУ. Широкая печать, сплошная таблица координат. Формат зафиксируем отдельной строкой.

— Только режьте этот листинг беспощадно, — Евгений выразительно похлопал ладонью по своему блокноту. — Дайте мне квадрат сто на сто микрон. Максимум двести на двести. Вычислительной машины у нас с собой нет, я набрасываю порядок ручного ввода пока в тетради. Вбивать восьмеричные массивы со слепого шрифта АЦПУ, где половина нулей похожа на букву «О», — верный способ ослепнуть. Ручной ввод килобайта данных я вытяну на кофе и упрямстве. Но если выкатите бумажный рулон на весь мегабайт, я буду вбивать его до следующей пятилетки, и вероятность моей собственной опечатки превысит вероятность брака на вашей маске.

Ограничения по памяти, скорости и режиму секретности окончательно сформировали рамки проекта. Морозов собрал разрозненные условия в рабочую схему.

— Тогда фиксируем это как рамку эксперимента, чтобы ни у кого не было искушения её расширить, — сказал он, прямо глядя на Савельева. — В паспорт пойдут ровно четыре строки. Класс проверяемого подозрения: только нарушение проектного зазора. Рабочий слой: металлизация первого уровня. Участок: периферийная обвязка памяти 64К. Исходный материал: строго один списанный кристалл из вашего изолятора брака. Всё, что выходит за эти четыре пункта, нашей программой игнорируется.

Алексей снял колпачок с синей ручки и аккуратно, стараясь не задеть печатные линии, обвел небольшой прямоугольник на краю чертёжной копии Ланской.

— Например, контактный узел памяти. Вы выгружаете текстовую таблицу координат только этого участка. Мы вводим их в «Сферу». Программа отрабатывает алгоритм и выдает список подозрительных мест для сверки с результатами вашего стенда.

— Что вы вернете нам? — уточнил Кац. — В каком формате?

— Электрическая привязка для вашего журнала. Запись с номером сбойного столбца или строки, в формате вашей распечатки.

Руденко задумчиво постучал костяшками пальцев по столу.

— То есть последнее слово остается за технологом маршрута?

— Разумеется, — подтвердил Морозов. — В нашей строке будет только координата и причина подозрения. В вашей — отметка технолога: допуск, ложное срабатывание или реальное короткое замыкание на слое.

Ланская коротко переглянулась с Руденко. Производственник утвердительно кивнул.

— Один контактный узел, — повторил Руденко. — И мы дадим вам топологию только по списанному материалу из изолятора брака. Возьмем то, что уже забраковали при тестировании и занесли в карту дефектов.

— Согласен, — ответил Алексей, фиксируя компромисс.

* * *

Савельев придвинул к себе толстый конторский журнал с тканевым корешком. Разгладил ладонью страницу, взял ручку и аккуратно вывел текущую дату. Монотонный гул люминесцентных ламп словно стал тише — переговорная перешла в режим протоколирования.

— Рабочее название опытной работы, — Савельев не спрашивал, а обозначал графу.

— «СЛОЙ-81», — напомнил Морозов.

— Фиксируем как опытный проверочный пакет за пределами техпроцесса. Исключительно инструмент локального анализа, — председатель методично заполнял строчки. — Объект…

Липатов чуть подался вперед. Его карандаш завис над собственным блокнотом.

— Я бы записал это не одной строкой, а таблицей, — ровным, деловым тоном произнес Сергей Дмитриевич. — Слева данные НЦ: номер партии, номер пластины, слой, участок, контрольная сумма выписки. Справа наш результат: координата, категория отклонения, логический узел для сверки с журналом. Последняя графа ваша: подтверждено по журналу, снято технологом, требует повторной проверки.

Алексей согласно кивнул. Липатов сразу убирал из протокола все, что потом можно было бы прочитать как ответственность владимирцев за смежные производственные проблемы.

Савельев поджал губы, снова посмотрел на графы паспорта и быстро перенес формулировку в журнал.

Справа от Морозова выдохнул Громов. Фраза «текстовая выписка координат» теперь получила практический вес. Вчерашнее решение обрело форму: ему предстояло вручную вколачивать массивы цифр именно с широких листов АЦПУ, а не с аккуратных лабораторных таблиц. Программист потер переносицу, прикидывая, как адаптировать ночные наброски программы ввода под этот формат распечаток.

— Хорошо, — подал голос Ахметов. Начальник испытаний скрестил руки на груди. — Но мне нужен проверяемый критерий. Без плавающих ошибок и ложных срабатываний аппаратуры. Полное совпадение вашего результата с реакцией нашего стенда. Только тогда я признаю алгоритм рабочим.

— Принимается, — Алексей сделал пометку у себя.

— И еще один момент, — вмешалась Ланская. Она свернула свой чертеж, перетянув рулон резинкой. — После вашей математики остается физика процесса. Пылинка, микросдвиг фотошаблона, неравномерность травления. В чистовом листе нужна наша графа: ложное срабатывание по технологическому допуску. Реальный кристалл всегда отличается от чертежа.

— Согласовано, — Морозов понимал их правоту. Машина должна отсеять грубые подозрения, а не подменить технолога с микроскопом.

Савельев закончил писать блок условий.

— Отдельной строкой: следующий участок оформляется новым листом паспорта, — председатель подчеркнул последнюю фразу прямой линией. — Никаких устных добавлений по ходу работы.

На полях протокола, рядом с набросанной рамкой паспорта опытной работы, Савельев вывел убористым почерком рабочую пометку: «лист 13-А: металл, периферия, зазор».

Морозов посмотрел на глубокие складки у рта председателя. Савельев не искал легких путей: любой сбой в графике поставок означал срыв квартального плана. Этот компромисс был пределом его готовности рисковать.

Алексей откинулся на спинку стула. Теперь у них был легальный доступ к отбракованному кремнию и шанс проверить алгоритм на реальном материале.

Савельев закрыл журнал. Плотная картонная обложка глухо хлопнула, перекрыв гул ламп.

— Крылов, — председатель повернулся к инженеру, сидевшему у окна. — Оформи владимирской группе постоянные пропуска в тринадцатую лабораторию. В изолятор брака отведешь их лично, проконтролируешь передачу материалов.

Слава торопливо поднялся, забирая со стола свои записи.

— Приступайте, товарищи, — Савельев встал, опуская закатанные рукава рубашки. — Ждем ваших результатов.

Зеленоградцы загремели отодвигаемыми стульями. Начался привычный сбор: щелкали замки портфелей, шуршала бумага, обменивались короткими репликами технологи.

Морозов посмотрел на свои записи. На листе был обведен один-единственный квадрат — участок для первого эксперимента.