Гронкс.

Через два дня.

Еду в карете домой. Хотя звучит глупо — замок тоже мой дом. В поместье возвращаюсь вместе с отцом. Его сиятельство меня лично такой чести удостоил. Настроен холодно и неприветливо. Не угнетает ни капли, он со мной всегда такой. Но я всё равно знаю, что он меня любит, гы-гы-гы.

— Деньги, — негромко и равнодушно граф протягивает ко мне руку.

Он сидит напротив и пытается холодным взором просверлить во мне дырку. Время от времени одаряю его радостной улыбкой сына, после долгой и томительной разлуки наконец-то увидевшего любимого папашку.

Внимательно изучаю пустую ладонь графа и поднимаю до крайности изумлённое лицо:

— Где деньги? Ваше сиятельство, я не вижу никаких денег.

Внутри отзывается гомерический хохот предка. Его настолько разобрало, что он свою любимую поговорку о каком-то фашизде закончить не сумел.

Расклад по деньгам у меня по итогу такой:

приход: 100 золотых;

расходы на настоящий момент:

50 з. — банковский вексель. Сейчас спрятан на спине с внутренней стороны камзола;

18 з. — луки в подарок братьям;

15 з. + 2 кроны — новая одежда. Парадный костюм оставил в замке;

будущие расходы:

12 з. — прививочный пистоль.

Итоговый остаток наличных: четыре золотых и три кроны. Ещё дюжина золотых, считай, истрачена.

Два золотых разменял на серебро и медяшки, остальные спрятал в обуви. Мелочь в кошельке на поясе. Надо бы какой-нибудь тайник организовать в замке.

— Твои деньги где⁈ — рявкает раздражённо граф.

— Как «где»? — мои глаза чуть на лоб не лезут. — Истратил. Какая-то мелочь осталась. На пару раз в приличный трактир заглянуть.

— Куда истратил⁈ Как посмел⁈

— Куда? Да на всякое, — пожимаю плечами, показываю на свой костюм: — На одежду, например, на подарки друзьям, для своих лекарских дел кое-что заказал, ну и так… разошлось всё как-то незаметно. А что не так, отец?

Граф смотрит на меня чуть ли не с ненавистью:

— Ты должен был отдать деньги мне, — цедит сквозь сжатые губы.

Что в это время сказал предок, не сумел разобрать. Какие-то незнакомые слова…

— Как это? Отец, так не бывает. Это родители содержат малолетних детей, а не наоборот.

— Как бывает, мне решать…

— Так вы и решили, — равнодушно пожимаю плечами. — Вы же сами сейчас сказали, что деньги мои. Если мои — значит мои. Распоряжаться ими могу только я.

Следует длинная пауза, во время которой мы выезжаем из города. Вот так и бывает. Одно неосторожное слово «твои» — и мой славный папашка уже ничего не может сделать. Иначе он не граф, а грабитель. Причём собственного сына.

— Ты не умеешь распоряжаться деньгами, поэтому должен был хотя бы посоветоваться со мной, — граф остыл, но продолжает пытаться найти способы давления.

— Вы знаете способ чему-то научиться, не делая этого? — мне на самом деле любопытно.

— Только что сказал, — снова вперяет в меня жёсткий взгляд, — посоветоваться со мной.

— Вы только что приказывали отдать деньги вам, — пожимаю плечами. — Чему так можно научиться? Рабству в собственной семье?

Отворачиваюсь к окну, давая понять, что тема исчерпана. Граф негодует, а я любуюсь пейзажами. Поля с разными культурами, всё уже убирается или убрано. Многое пойдёт в графские закрома, а он мелочь пытается у сына выдавить. Скупердяй позорный!

Его отношение ко мне раскрывается ещё одним моментом. Ни слова не говорит о конфликте с соседом. Считает, что ни к чему привлекать Никчёмного к делам рода? Ну, не новость.

— Подъезжаем, — равнодушно роняет граф.

Сам вижу. Отец разомкнул уста исключительно ради того, чтобы тишину нарушить. Пожалуй, могу считать это маленькой победой. Ему общее молчание тягостнее, чем мне, которому всегда есть чем заняться. Чего зря время терять? Несколько раз прогнал по телу волну, прокручивая в голове боевые связки и упражнения. Практически это заменяет обыденную тренировку. Обыденную в том смысле, что ничего нового не осваиваю, зато заученное закрепляется.

Карета останавливается на подъездной дорожке, дожидается, пока мы выходим и двигается дальше. Конская работа закончена. Поднимаемся по ступенькам, у входа стоит Хендрик, обменивается с отцом приветливыми взглядами, но когда обращает взор ко мне, улыбка его меняет цвет. Я бы так сказал.

— Возлюбленный брат мой! — пафосно и с чувством вскрикиваю я и вскидываю руки, обозначая намерение заключить его в объятия. Делать этого, впрочем, не спешу.

«Приветливая» улыбочка братца искривляется, а я продолжаю:

— Рад безмерно счастью снова видеть твой прекрасный лик! — и опускаю руки, Хендрик-то не торопится бросаться в объятия.

Отец заходит в дом, бросая на меня взгляд, который расшифровываю как «жалкий фигляр!» Дожидаюсь, когда дверь закроется. Теперь можно. Улыбка моя становится гадкой:

— Что уставился, недоносок? — тон мой делается соответствующим. — Я тут гулял по городу полторы недели. За всё время так и не увидел рожи тупее твоей.

Брателло багровеет, улыбка давно испарилась, открывается и закрывается рот. Никогда такого не было, чтобы я атаковал его первым, вот он и растерялся.

Прохожу в двери, но приходится протискиваться. Гадёныш со всем почтением пропустил отца, а затем встал поперёк хода. Мой толчок его даже с места не сдвигает, но я этого и не добивался. Зато когда подталкиваю его открываемой дверью, он отшатывается и чуть не падает.

Снова гадко улыбаюсь, глядя на его побледневшее лицо:

— Сядь и сиди на жопе ровно, — советую напоследок.

Обед.

Хендрик вроде оправился, хотя не до конца. Отмечаю, что аппетит у него сегодня повышенный. Старается не торопиться, но добавку первого запрашивает. Постепенно бледность с его лица уходит. Прикидываю время. Нормально.

Готов был уже в карете применить эту технику к отцу. Если он из берегов начал бы выходить. Пообещал себе твёрдо, что больше не позволю себя безнаказанно избивать. Никому. Обещания, тем более данные себе, надо выполнять.

Техника простенькая. Волна, обратная тонизирующей и общеукрепляющей. Те же самые микропузырьки, высасывающие энергию. Объём забираемой и рассеиваемой энергии задал примерно на двадцать слепней. Как раз на Хендрика и хватило. Полчаса бледный ходил кое-какерским способом.

Сесилия посматривает на меня с предвкушением. Ждать не будет, чувствую. Сегодня же приведёт мне свою Мину. А вот буду ли помогать самой сестрице — большой вопрос. Пока думаю.

— А здорово мы с Цветочным лугом провернули! — Хендрик победно глядит на меня.

Очухался, значит. После его восклицания трапеза мгновенно оживляется. Отец начинает улыбаться.

— Скоро поспевшие растения все срежем. Алхимики уже в очередь выстроились. Ты, Хендрик, тоже молодец, не подвёл.

Братец сияет, поглядывая на меня свысока. Вот я какой удалец! — написано на его гордом лице.

— Надёжно обоз охранял? — спрашиваю невинно, разделываясь со свиными рёбрышками.

— Какой «обоз»? Почему «обоз»? — хмурится граф, глаза Хендрика посверкивают злобой.

— Как⁈ — я аж останавливаюсь, поражённый. — Вы позволили Хендрику занять место в первых рядах? Рискуя здоровьем и жизнью наследника⁈

— Ну, нет, конечно… — граф малость тушуется, но не продолжает.

Точно Хендрик где-то во втором ряду отсиживался.

На меня недовольно посматривает даже матушка. Такую славную тему для беседы на ходу зарубил. Теперь разговор угасает. И то, нашли чем гордиться — грабежом соседа. Фаркан тоже граф, но калибром заметно меньше, так что славный папаша более слабому руки выкрутил.

Перед ужином захожу в холодную. Это рядом с казармами — такая небольшая тюрьма для проштрафившихся. Полуподвальное помещеньице с маленькими зарешечёнными окнами. Спускаюсь по ступенькам до самого низа, пока дружинник не последовал за мной, его колени были примерно на уровне моей головы. Впускать меня одного к пленным, пусть и раненым, никто не позволит.

Заняты два топчана из пяти. Вражеские ратники перевязаны когда-то белыми тряпками, на которых проступают кровавые пятна.

— Всем оставаться на своих местах! — заявляю бодро. — Я — лекарь!

Они, по всему видать, даже если бы и захотели, не смогли бы встать. Один ещё ничего: рана в бедре для жизни всяко не опасна, плюс крепко избит. Наверняка сопротивлялся до последнего. А вот у второго грудь забинтована, к нему и подхожу. Стульев тут нет, сажусь на краешек топчана.

Опасная рана. Арбалетный болт, не иначе. Пробил доспех и повредил лёгкое. Так говорит диагностика. Применяю лечебное плетение Юхана. Тупо интересно, как сработает в итоге. Добавляю зелёную волну по всему телу, не помешает.

Рана второго оказалась с «сюрпризом». Так что мой первый взгляд получился не совсем верным. Нагноение в раневом канале от стрелы. Но тоже поддаётся методу от Юхана. Делаю плетение два раза и снова волну.

Вот и всё. Полезная для меня практика.

— Покормить их не забудьте, — говорю ратнику. — Обычно после лечебных процедур аппетит просыпается.

Кивает. В глазах караульного никакой злобы к пленникам нет. Такие же ребята, в случае войны с другим королевством все на одной стороне будут.

Ужин.

Совместная семейная трапеза — великое дело. Она сближает и сплачивает. Поделиться новостями, рассказать о трудностях и получить помощь — хотя бы словесную в форме сочувствия. Посмотреть лишний раз на дружелюбные и приветливые лица близких людей. Что может быть лучше?

Ещё мы учимся вести благонравные светские беседы. Как сейчас.

— Стэн, а чего ты не в новом? У тебя же есть, мы видели.

Хендрик пытается мне приятно улыбнуться, но получается фальшиво и кривенько.

— Да, есть, — возвращаю дружелюбную улыбку. — И новая одежда останется новой до тех пор, пока не износится. Но если на неё хоть капельку сверху уронит птичка… — делаю многозначительную паузу и продолжаю с доброй улыбкой: — Не говоря уж о том, что ты — конечно же случайно — испачкаешь её или порвёшь…

Родители обманываются моим ласковым тоном, и смысл до них не сразу доходит. Поэтому заканчиваю беспрепятственно:

— Сделаю так, что ты больше не сможешь портить дворовых девок, — посылаю извинительную улыбку и резко меняю тон, угроза должна прозвучать: — И потомства у тебя никогда не будет. А ещё…

— Стэн! — граф хлопает ладонью по столу. — Ты что, угрожаешь родному брату⁈

Прекращаю нырять вилкой в тарелку, прокручиваю обвинение в голове во все стороны. Так-то да, угрожаю. Но соглашаться не собираюсь.

— Пожалуй, нет, отец, — нахожу слова. — Предупреждаю. Пора заканчивать с детскими пакостями, Хендрик, — снова обращаюсь к графу: — Нет, отец, не угроза. В крайнем случае, контругроза. Если вы не можете это прекратить, придётся самому. Если раньше ваш кошелёк страдал, то вам и решать, что делать. Но я купил эту одежду на свои деньги, и теперь счёт за её порчу буду предъявлять уже я.

— Стэн, да с чего ты взял, что Хендрик станет так делать? — увещевает матушка.

— Всегда так делал. А не станет, так ничего и не будет. О чём тогда говорить? Ты же так не будешь поступать, Хендрик? — обращаю дружественное лицо к любимому брату.

— Не будет, — за него отвечает граф.

Хендрик попытался подтвердить, но его так перекорёжило, что он не смог.

— И ты в любом случае не будешь вредить брату, — граф выталкивает слова из плотно сжатых губ.

— Если вы успеете, отец, возместить мне ущерб, то не буду. Заплатите мне всего десять золотых — и вопрос снят, — обаятельно улыбаюсь. — Ещё один костюм я оставил в замке. За него придётся заплатить двадцать. Он у меня парадный. Причём я не буду разбираться, кто и зачем испортил мою одежду, или украл, например, платить придётся вам, отец. Ну или Хендрику. Тоже деньгами или своим здоровьем, мне всё равно.

Всё это выкладываю непринуждённо и голосом почти нежным. Настолько доброжелательным, что до семьи не сразу доходит смысл. Да, это ультиматум! С позиции силы! Все замирают, над столом словно тьма сгущается.

Бросаю многозначительный взгляд на Сесилию. Сестра, твой выход!

Отсутствие реакции меня удивляет. Настолько ошарашена, как и все остальные, что рта раскрыть не может?

— Стэн, — отец пытается пригвоздить меня тяжёлым взглядом, — если ты ещё раз попытаешься разговаривать со мной в таком тоне…

Не заканчивает фразу, взгляд его натурально стекленеет. Я ведь не изображаю спокойствие, я действительно спокоен. Отодвигаю пустую тарелку, которую тут же подхватывает слуга. Придвигаю десерт, наблюдаю за струйкой сидра в бокал. Лицо безмятежно, руки не трясутся.

— То вы запретите мне лечить наших лошадей и прочую живность? Хорошо, я понял, — отхлёбываю бодрящий сок, — с сегодняшнего дня прекращаю этим заниматься. В конце концов, это ведь не моя обязанность, отец.

Если противник пытается блокировать ваш удар, нанесите ещё один с другой стороны. Какой-то да пропустит. Все привыкли к тому, что проблем со скотинкой у нас нет. Небольшая группка коров в восемь голов заметно увеличила удои. Никто не болеет. Даже глупые куры стали нести более крупные яйца. Птичница давно заметила.

И все блага абсолютно бесплатны. Вызов специалиста даже моего уровня заметно ударит по кошельку. Ещё найди этого специалиста. Все обходятся своими силами. Любой конюх немножко коновал.

— Получается, что навредить нашему здоровью ты можешь, — до отца что-то доходит, и он пытается зайти с другой стороны, — а лечить, случись что, отказываешься?

Смотрит на меня так, словно прикидывает, какую часть тела отрубить первой. Ну-ну.

— Получается так.

Вряд ли сразу поймут, что это тоже сильная угроза уже всем. Надеюсь, дойдёт.

— Дело вот в чём, отец, — отставляю пустой бокал. — Помните тот случай с Хендриком? Ну, после которого вы меня избили?

Наслаждаюсь реакцией. Ради таких моментов стоит жить. Бесцеремонно и с полнейшим равнодушием тычу в больное место. Лицо графа становится нечитаемым, Хендрик прячет глаза, матушка слегка краснеет. Сесилия делает вид, что её тут нет.

— Я ведь тогда попытался ему помочь. Знаете, почему не получилось? Если я касаюсь раненого или больного — наши ауры соприкасаются. Я начинаю чувствовать то же самое, что и он. Когда дотронулся до упавшего Хендрика, меня окатила волна ненависти от него. Мой любимый старший брат ненавидит меня, отец.

— Это неправда, Стэн! — вскрикивает матушка.

— В этот же момент я возненавидел его тоже, — ни малейшего внимания на возглас графини не обращаю, я с отцом разговариваю. — Но это была не моя ненависть, а его. Наши чувства в момент контакта становятся как бы общими. Поэтому я не стал его лечить. Просто не смог. Невозможно с такими чувствами помочь человеку. Только навредить.

— Ты ненавидишь Хендрика? — говорит отец, но с огромным осуждением смотрят оба родителя.

— Честно говоря, мне на него начхать, — их перекручивание моих пояснений меня не заботит. — Я тогда понял, что не могу лечить тех, кто ненавидит меня или презирает. Потому что я тут же начинаю чувствовать то же самое. Думаю, так происходит с любым целителем. А может, только со мной. Не знаю, я ведь не учился.

С ужином я закончил, можно уходить. Оставляю любимую семью в тягостной задумчивости. К недовольному бормотанию отца мне вслед не прислушиваюсь.

Вечером у конюшни.

— Отец запретил мне заниматься лошадьми, — огорчаю стоящего рядом конюха.

— Как же так, Ваша милость? — слуга начинает волноваться.

— Не переживай, — похлопываю его по плечу. — Кое-что я всё равно сделаю, но ты никому ничего не говори. Всё, теперь не мешай.

Сосредотачиваюсь. Мне уже не нужно ставить завесу или подходить к каждому животному. Создаю зелёную пелену слой за слоем и прохожусь ею по всей конюшне. Личинки оводов и сами оводы, слепни, комары, гельминты — всё безжалостно уничтожается.

Торжествующе улыбаюсь. Мне не надо заходить внутрь, чтобы узнать — всё в порядке.

Перевожу дыхание, даю себе время поблаженствовать от ощущения собственной силы. Затем пускаю общеоздоровительную волну. Ну и всё. Дойду ещё до скотного двора и сделаю то же самое. Мне даже заходить туда не надо. Месячная практика у Дортинов возвела меня на потрясающе высокий уровень силы.

Моя комната. Стук в дверь.

Сесилия, кто бы сомневался. Когда дело касается улучшения внешности, женщину мало что остановит.

— Давай сюда, — усаживаю Мину на стул рядом с окном.

Сумерки уже наступили, свет от ночной лампы тускловат, поэтому подвешиваю над нами светлячок. Он испускает приятный бирюзовый свет. Так-то нужен белый, чтобы цвета не искажались, но мне не помешает.

— Ты умеешь магичить? — изумляется Сесилия.

Мысленно даю себе тумака, предок тоже слегка ругнулся. Сестра и не подозревала, что у магов разного направления есть какие-то общие точки.

— По мелочи. Такую ерунду любой может, — это правда, но всё-таки не стоило показывать свои умения раньше времени.

— Хендрик не может, — сестрица задумывается.

— Откуда ты знаешь? — тут же сам догадываюсь, что вопрос глупый.

Братец не удержался бы от хвастовства. Но думаю, настолько простое плетение он быстро освоит. Хендрик просто слишком ленив, чтобы самому что-то искать в библиотеке. К тому же мы сейчас не в замке живём. Учебники по магии только там.

— Научится. Это просто, — упреждаю её ответ. Всё равно сама не догадалась.

Внешний осмотр меня удовлетворяет. Сыпь на лице явно побледнела, поредела и уменьшилась в размерах. Ныряю в Тень. «О, как интересно!» — это мы восклицаем хором с предком. Приглушённая мной в прошлый раз выработка гормонов выросла почти до прежнего уровня. Организм самостоятельно восстанавливает свой привычный режим.

Это скорее хорошо, чем плохо. Прикручиваю выработку… прогестерона (тон предка брюзглив). Ладно, потом научусь выговаривать, а пока делаю уровень чуть ниже, чем раньше. Выныриваю. Прохожусь по лицу зелёной волной, затем по всему организму. Мина начинает блаженно улыбаться.

— Мина, это всё временные меры. Чтобы окончательно и навсегда прийти в порядок, тебе надо замуж выйти. Ну или хотя бы постоянного мужчину завести.

Служанка неудержимо краснеет. В свете бирюзового светлячка картинка забавная.

— Как ты это себе представляешь? — Сесилия настораживается.

— Никак не представляю, — пожимаю плечами, — это ваши трудности.

Следующий вопрос сестра задаёт напряжённо:

— Меня готов посмотреть?

— Серьёзная тема, — обращаюсь к служанке: — Мина, ты можешь идти.

— Подожди меня у лестницы, — от Сесилии следует коррекция приказа.

А нам предстоит нелёгкий разговор.

— Ты думаешь, я за ужином вам сказки рассказывал? — насмешливо гляжу ей в глаза. — А если я сейчас коснусь твоей ауры и увижу, что ты меня тоже ненавидишь? Что тогда?

— Я тебя не ненавижу. Хорошо к тебе отношусь, — но глазки прячет.

— Почему на ужине не встала на мою сторону?

Молчание. Возможно, слов не нашла, бывает. Пауза затягивается, приходится её рвать самому. Спать, в конце концов, хочу.

— Ты пока иди. Разберись в себе. Сама знаешь, у меня есть причины подозревать, что ты ко мне плохо относишься. Ненависти у тебя, наверное, нет, а вот презрение к Никчёмному, запросто.

Уходит без споров, унося с собой напряжённое лицо. Развеиваю светлячок. Завтра мне кое-чем заняться надо. Мелким, но нужным.