– ПОСЛЕДНЯЯ ЕЕ ЛОЖЬ нас и погубила, – признался он, пока мы наблюдали, как вода накатывает на берег. – Она публично свалила на меня вину за травму Сьюзи, и это едва ли не сломило меня, но тогда мне было плевать. Я и так считал себя виноватым.

Я молчала, не зная, какие слова подобрать.

– А тот ребенок. Я мечтал, чтобы у меня родилась своя маленькая копия. Купил кроватку, одеяла, пустышки. Изучал, что ей требуется есть, пить, абсолютно все. Даже автокресло установил. – Его голос дрогнул от боли. – Натия говорила, что срок всего восемь недель, но мне было неважно. Я так хотел этого малыша. Хотел этой жизни. Хотел ее.

Прилив поднялся высоко, и волны обрушивались почти у самых ног. Холодная вода и свежий воздух сменяли друг друга раз за разом, а город медленно погружался в сон.

– Она обманула тебя во всем, – констатировала я, ведь она сама созналась в моем присутствии. В ее словах сквозила неприкрытая жестокость, но он и бровью не повел, будто давно смирился с ее выходками, как я смирилась с эмоциональным насилием в семье. Он велел ей разобраться с прессой, словно до сих пор доверял ей. – Ты считаешь, она действительно скажет прессе то, что нам нужно?

– Да, потому что она будет спасать свою репутацию. Она далеко не глупа. И знает пределы моего терпения.

Я пыталась уловить в его словах сохранившееся уважение к ней, но тщетно.

– Похоже, ей известно обо всех твоих болевых точках.

– И о слабостях тоже. – Он провел пальцем по моей руке, и я вздрогнула. Мне было противно, что я не отстранилась, хоть разговор шел о ней. – Я мечтал об идеальной жизни с ней. Мы распланировали все до мелочей. Я верил, что она желала того же. Может, теперь это правда.

Неужели я завидую самой мысли о другой женщине рядом с ним? Тому, какой он ее себе представлял? Поскольку в тот момент, когда он говорил, мне отчаянно хотелось провалиться сквозь песок, зарыться так глубоко, чтобы не слышать, как его сердце разбивается вдребезги из-за нее.

– Мне жаль, что она причинила тебе боль, – ответила я, не находя других слов, и, глубоко вдохнув, сжала его ладонь. Мы молчали, а я дышала в такт волнам, что набегали и отступали прочь.

В его молчании ощущалось нечто давящее, и я боялась признать, что это могло быть сожаление. На этот раз он оттолкнул ее в моем присутствии, но, вероятно, все еще испытывал чувства к Натии.

– Она по-прежнему хочет быть с тобой, Доминик. Возможно, тебе лучше связаться с ней и наладить отношения.

Настоящая любовь проявляется в готовности пожертвовать собственным счастьем ради другого человека. Когда ты добровольно отдаешь свое сердце, разбивая его на части, чтобы из этих осколков сложить цельное сердце любимого.

Доминик не произнес ни слова о том, даст ли он их отношениям второй шанс. Его взор был прикован к мерцающим огням курорта.

– Сомневаюсь, что смогу любить женщину так, как любил свое идеальное представление о ней. – Он повернулся ко мне, и в его глазах читались безысходная пустота, горе и боль. – Не хочу снова любить кого-то так, как ее… ни за что. Я поставил на кон карьеру, обидел людей, ее – и все равно лишился того, что было для меня дороже самой жизни.

Его слова вонзились глубоко в сердце и душу. Из груди невольно вырвался судорожный вздох, а глаза застилали слезы, которые я не смела пролить в его присутствии. Он вновь уставился на воду, будто не в силах видеть моих рыданий из-за него. Стоило мне попытаться высвободить руку, как он сжал ее крепче и не позволил подняться, молча притянув к себе. Так мы и сидели, погребенные под этой гнетущей тишиной, которая тянулась невыносимо долго в ту ночь.

Наблюдая, как Доминик смотрел на океан, я осознала: он окончательно сдался, погрузившись во тьму. Его душа отплыла вдаль, бросив позади мерцавшие огни города. Он не стремился ни к свету, ни к спасению, желая утонуть в собственной боли. Я старалась осмыслить его выбор, хотя уже сама вырвалась из тьмы и не могла нырнуть вслед за ним, если намеревалась выжить.

Я не последую за ним.

Безусловно, смерть может наступить от болезни, однако, по моему мнению, человек способен погибнуть и от разбитого сердца.

Любовь и разбитое сердце. Этих чувств немыслимо было утаить. В этот миг я переживала их одновременно.

– Доминик, я не могу оставаться с тобой в таком положении, – с трудом выдавила я из себя эти слова.

– В каком положении? – Он моментально перевел на меня взгляд.

– Я не хочу быть запасным вариантом или девушкой, для которой ты раскрываешь только часть своей души. Особенно когда я заслуживаю тебя целиком. Я понимаю, наши отношения – всего лишь показуха…

– Мои чувства к тебе – не показуха, – процедил он признание сквозь зубы, а в голосе отчетливо звучала ярость.

– Ты действительно хочешь испытывать такие чувства?

– Черт возьми, нет, – рявкнул он, и этого оказалось достаточно.

– Вот именно, – сказала я, ощущая, как на глаза наворачиваются предательские слезы. – Я всегда была на втором плане. Но это невозможно терпеть без конца. Не здесь. Я не желаю быть той девушкой, которую ты втайне предпочел бы не любить, или той, кто обречена вечно не дотягивать до твоего идеального образа. Я возвела себе дворец, где наконец дышу полной грудью, Доминик. Сегодня, работая в своей пекарне, я испытала искреннюю гордость за себя, и она наполняла меня радостью. Я мечтаю, чтобы кто-то просто полюбил меня. Я не могу находиться с тобой, постоянно терзая себя за то, что далека от твоего идеала, или гадая, не сдерживаешь ли ты чувства из-за того образа, что придумал в своей голове. Я хочу, чтобы меня приняли такой, какая я есть. И я заслуживаю этого.

Он кивнул с серьезным видом.

– Если я причиню тебе боль или ты причинишь боль мне, Клара… – Он вздохнул. – Никто не захочет жить в страхе, что в любой миг твоя жизнь разлетится вдребезги. Это однажды уже случалось и…

– И со мной это больше не повторится, – перебила я его, не в силах слушать остальное. – Ты высосешь из меня всю радость, Доминик. Я не стану твоей второй скрипкой в этой симфонии. Не стану. – Голос предательски дрогнул. Встать на свою защиту после стольких лет бездействия было страшно, но это одновременно дарило свободу. Именно он помог мне это осознать, благодаря ему я полюбила эту силу и теперь знала: без нее мне не обрести счастья.

Отныне я никогда не позволю связать себя с грузом чужой жизни, не дам утянуть себя на дно. Сколько раз я цеплялась за якоря, сколько раз тонула вместе с обреченным кораблем, не решаясь броситься на спасательный плот, чтобы в одиночку найти остров.

Я поднялась с песка и отряхнулась. Когда он попытался встать, я удержала его за плечо:

– Не надо. Дай мне уйти.

Его мышцы мгновенно напряглись.

– Ты можешь так просто уйти от меня? – спросил он шепотом, исполненным невыразимой муки.

Я не отрывала взгляда от его лица и вдруг, сама того не осознавая, приподняла подол и, переступив через него, встала по другую сторону. Я нависла над ним, всматриваясь в черты любимого мужчины, а он, запрокинув голову, глядел на меня.

– Ты ведь понимаешь, что я люблю тебя, Доминик Харди? – произнесла я тихо, и хотя ветер подхватил мои слова, он сумел их расслышать.

– Клара…

– Нет. Ничего не говори. – Я мотнула головой и, медленно опустившись, устроилась на нем верхом. – Моя любовь к тебе слишком сильна, чтобы просто взять и уйти. Я оставляю здесь свое сердце, прямо на этом песке, рядом с тобой. Я уйду, а оно останется, пусть океан заберет его, пусть оно утонет вместе с твоей печалью.

Он издал тот самый звук, который сводил меня с ума. Слезы хлынули по щекам, но я не пыталась их сдержать. Наоборот, притянула его к себе за ворот рубашки и впилась в губы, которые обожала, но знала: после этой ночи мне не суждено их целовать.

Его крупные, грубоватые ладони скользнули под платье, отчаянно сжимая бедра. Обнаружив, что под тканью нет белья, он не усмехнулся и не бросил привычное «хорошая девочка». Лишь мотнул головой и выругался:

– Я одержим тем, как ты слушаешь меня, кексик. Одержим тобой. Я не намерен тебя терять. Это будет чертовски невыносимо.

Однако он не сказал, что будет бороться за меня. Не сказал, что не даст мне уйти, мы оба играли в угадайку, исполняя желания друг друга вслепую.

Любовь. Она вынуждает совершать то, что ты ненавидишь.

Плача в его объятиях, я отстранилась, чтобы расстегнуть штаны, высвободила возбужденный член и провела по нему рукой, наблюдая, как взор мужчины погружался во тьму посреди ночи. Хоть я и не владела его сердцем, но в этот миг под серебряным светом луны, когда морской ветер ласкал наши тела, он целиком принадлежал мне.

Я склонилась еще ниже, несмотря на то что его пальцы уже касались моего лона, ритмично двигаясь вперед-назад, подводя меня к грани полного забытья.

– Не знаю, смогу ли я когда-нибудь пережить наше расставание, – призналась я.

– Не сможешь, маленькая бунтарка. Мы не созданы для расставания, – выдохнул он, приподнимая мои бедра и опуская меня на член. – Чувствуешь? Это я с тобой.

Я кивнула сквозь слезы, двигаясь на нем. Мое лоно жаждало его, тело обвивалось вокруг него, а душа наполнялась целостностью здесь, на песке, в его объятиях. Затем я покачала головой, отказываясь верить, боясь разлететься на осколки, узнав жестокую истину.

– Ты действительно в это веришь, Доминик?

Я ускорила движения, покачиваясь на нем, крепко вцепившись в широкие плечи. Звуки наших соприкасающихся тел становились все громче. В его глазах горело безумие, мышцы напрягались, когда я сжимала его внутри себя. Даже когда волна оргазма накрыла меня, его шепот пронзил глубже:

– Я хочу в это верить, кексик. Очень хочу.

Один финальный, яростный толчок, и я ощутила, как он вонзается в меня, задевая каждую сокровенную точку, прежде чем его имя сорвалось с моих губ в пронзительном крике.

Доминик выругался, склонив голову, и его лоб коснулся моего, пока он продолжал шептать, что хочет верить.

Я кивнула, и последняя слезинка скатилась по щеке.

– Только этого недостаточно, Доминик.