Пейтон

Настоящее время, 4 июля

Я никогда не понимала, почему людям так нравятся поездки на пляж. Кому захочется купаться в ледяной воде? Любой, кто хоть раз окунал палец в океан у берегов Калифорнии, знает, что почти единственное, чего нет в этом солнечном штате, – это теплой воды в океане. Конечно, иногда она бывает не совсем ледяной, но и теплой тоже никогда не бывает, и даже не давайте мне говорить о песке.

Отважьтесь поплавать, и вы получите в подарок купальник, полный песка, и не только это – в качестве бонуса вы получите растрепанные волосы с колтунами, даже если они и кончиками не касаются поверхности воды. О, и удачи вам в вечной уборке песка, который попадет к вам в машину. Неважно, сколько раз вы будете стучать сандалиями по бордюру или вытряхивать полотенце, этого всегда будет недостаточно. Песчаные демоны всегда побеждают.

Так что да, кто, черт возьми, захочет провести хоть минуту на пляже, верно?

Боже, какой же жеманной привередой меня вырастили.

К счастью, мой брат совсем не похож на сына своей матери и показал мне то, чего я не видела в упор, побудил меня открыть не только глаза, но и сердце.

Сейчас?

Я не понимаю, как кто-то может ненавидеть пляж. Честно говоря, я понятия не имею, где бы я сейчас была без него.

Волны хотя и не прощают, но не осуждают.

Солнце не обжигает тебя беспокойными взглядами и напряженным выражением лица.

Ветер не заставляет говорить, когда тебе не хочется.

Песок не хрустит под ногами, как тонкий лед, по которому, кажется, ходят все вокруг меня. Образно говоря, конечно.

Здесь нет жалости к бедняжке, а я именно такой и стала. Для всех.

Бедняжка Пейтон потеряла мальчика, которого любила.

Бедняжка Пейтон так и не окончила свой выпускной класс в средней школе.

Бедняжка Пейтон беременна в 16.

Бедняжка Пейтон – мать-одиночка.

Бедная, бедная, несчастная я, верно? Так ведь в песне поется?

Избегать своих чувств не так сложно, как все думают, но как это можно делать, когда все вокруг только и говорят тебе, что с тобой все будет в порядке? Вот почему мне больше нравится, когда снова начинаются занятия и все возвращаются в общежития в своих колледжах, оставляя дом пустым. Рядом нет никого, кто носится со мной как с писаной торбой, не перед кем притворяться, что все в порядке, когда все, чего ты хочешь, – это время от времени сходить с ума и просто кричать. Теперь кричать хочется даже не все время. Теперь не все время.

Застонав, я провожу руками по лицу. Боже, может, я и есть та маленькая бедная заблудшая душа, которой все меня считают?

Ну, не все.

Он не считает. Он видит намного больше, чем сломленную девушку с разбитым сердцем. Он – нет.

Я зажмуриваю глаза, отгоняя эту мысль. Я не могу думать о нем. Это… неправильно.

Вздохнув, я заставляю себя сесть ровно и оглядываюсь на качели, которые слегка покачиваются благодаря прохладному утреннему бризу, который Оушенсайд может предложить даже в июле.

Качели – старинный деревянный двухместный автомобиль с гирляндами на цепочке, крепящей его к потолочным балкам, – подарок для Лолли от ее парня. Это важный и значимый предмет – символ их любви.

Ревность захлестывает меня приливом, ударяя в грудь и выбивая воздух из легких. Лолли дано разделить с кем-то самое важное в ее жизни.

Мне – нет.

Но я должна быть счастлива. У меня есть один из величайших даров любви, который только можно себе представить, – совершенно здоровый маленький мальчик, только мой. И, в некотором смысле, который может понять только такая же девочка, как я, воспитанная ужасной и жестокой матерью, я рада. Но это испуганная, эгоистичная часть меня. Та часть, которая не хочет, чтобы жестокий мир касался моего невинного малыша. Только я могу его защитить, но на самом деле я не хочу делать это одна. У меня отняли выбор в мгновение ока, и я должна смириться с этим.

У меня нет другого варианта, кроме смирения.

Мой взгляд падает на экран радионяни в моей руке, и я улыбаюсь маленькому человечку, который крепко спит в своей кроватке, зажав под мышкой маленький плюшевый футбольный мяч. Как будто он был рожден, чтобы держать его.

Это, конечно, не так. Его папа был борцом, а не футболистом, но он никогда не расскажет ему об этом и не научит своим любимым приемам.

Дитон никогда даже не услышит голоса своего папы.

Слезы мгновенно наполняют мои глаза, и я закрываю их, позволяя горячим струйкам согреть мои щеки, и ветер быстро превращает жар в ледяной холод, но я все равно не смахиваю их.

Я приветствую чувство вины, которое переполняет меня. Боль, гнев и тоска. Сожаление.

Любовь к парню, которого здесь больше нет, тяжестью лежит на моем сердце, каким бы разбитым оно ни было.

Раздается тихий щелчок, и я открываю глаза, снова уткнувшись в монитор. Из-за неожиданного предчувствия я ощущаю, как подскакивает пульс.

Дверь в спальню моего сына открывается очень медленно, и он проскальзывает внутрь.

С дрожащими губами я смотрю, как Мейсон подходит к краю старой кроватки и смотрит на Дитона с выражением такой нежности, что ее нельзя спутать ни с чем, кроме обожания. Когда он протягивает руку, чтобы нежно погладить малыша по голове, его ладонь такая большая, что почти полностью прикрывает все темные кудряшки. Его глаза медленно закрываются, а голова самую малость опускается, и из меня вырывается сдавленное рыдание. Тяжесть в моем сердце удваивается, вес чувств к другому человеку нависает прямо над зияющей дырой, которую оставила после себя смерть Дитона. Это чувство вонзается в меня, как игла в кожу, стремясь проткнуть насквозь, пробить все барьеры и зарыться еще глубже, чем уже находится.

Я не могу этого допустить.

Я не могу впустить его в свое сердце.

Как будто у меня есть право голоса.

Как будто уже не слишком поздно…

Не отрывая глаз от видеомонитора, я стараюсь не расплакаться, когда Мейсон тянется к кроватке и нежно берет маленькую ручку Дитона в свою широкую ладонь. Он смотрит на моего спящего сына с самой нежной, но в то же время самой грустной улыбкой на губах.

– Никому не говори, но мне страшно, малыш, – шепчет он. – Твоя мама избегает меня, и я понятия не имею, что с этим делать.

Он на мгновение замолкает, и я с трудом перевожу дыхание, глядя на руку моего сына. Когда она разжимается, его крошечные пальчики обхватывают большой палец Мейсона.

Мейсон широко улыбается, с губ срывается тихий смешок.

– Это твой способ сказать, что ты меня не отпустишь?

У меня комок в горле, и я обхватываю себя за шею.

Внезапно лицо Мейсона вытягивается, и он наклоняется, упираясь лбом в край кроватки.

– Пожалуйста, не отпускай меня.

Задыхаясь, я выключаю камеру. Я больше не могу это слушать. Не могу смотреть.

Я еще некоторое время сижу на песке, прежде чем решаюсь снова включить монитор. Все внутри меня расслабляется, когда я вижу на экране только своего спящего ребенка.

Закрыв глаза, я поднимаюсь на ноги и делаю глубокий вдох соленого морского воздуха.

За эти годы я носила много масок, играла много ролей по требованию матери – она очень хотела вырастить идеальную дочь. Это будет то же самое, хорошо известная мне игра… Ничем не отличается от той, что я играю уже почти год.

Но он всегда видел сквозь мои маски.

Я вздрагиваю, оглядываясь поверх небольшого песчаного холма на большое эркерное окно в задней части дома брата. Моего дома.

Все наши друзья и их семьи соберутся сегодня в этом месте. Всего несколько дней назад я с нетерпением ждала этого грандиозного события.

Теперь я жалею, что сама предложила сделать наш дом основным местом встречи. Надо было предложить провести вечер в доме Мейсона и других ребят по соседству. Тогда я могла бы придумать какое-то оправдание и никуда не ходить. Теперь такой трюк не сработает.

Я хотела встретиться со всеми. Сейчас мне нужно отвлечься больше, чем когда-либо, но от одной мысли о том, чтобы смеяться и праздновать, у меня крутит живот, почти так же, как в первом триместре. В этом и сложность жить с горем и еще миллионом других эмоций, которые бесконечно сменяют друг друга, не так ли? Что угодно может практически мгновенно испортить мне день. Это может быть воспоминание, чувство или даже знакомый вид. Песня, одно-единственное слово или даже, черт возьми, обычная закуска. Все прекрасно, иногда даже лучше, чем просто прекрасно… но только пока «что-то» не случится.

Пока чувство вины не запятнает эту радость, или пока гнев не похоронит ее, или пока страх не обхватит своими ужасными щупальцами и не задушит.

Возьми себя в руки, Пейтон. Все хорошо. С тобой все в порядке.

Еще несколько дней.

Мне просто нужно продолжать притворяться, находить себе дела, и когда день пройдет – мне снова станет легче дышать. Все вернутся в колледж, я снова пойму, что весь прогресс, которого я добилась, потерян.

Я справлюсь.

Кроме того, не так уж много всего может произойти за одну неделю, верно?

Если бы моя память была человеком, она бы рассмеялась мне в лицо. Если кто и знает, каким, черт возьми, бредом может быть подобная мысль, так это я.

* * *

– Какое же это было бы свинство, – ухмыляется Миа.

– О каком свинстве мы говорим?

Мы взвизгиваем, удивленные вмешательством в наш разговор, и поднимаем глаза, когда к нам подходит бывший парень Миа. Но не это заставляет меня нервно сглотнуть, а человек, который следует прямо за ним, с легкой, но не совсем искренней улыбкой на лице. Тем не менее это лишь добавляет ему привлекательности.

Мейсон невероятно красив с растрепанными темно-каштановыми волосами, которые он коротко стрижет. Он проводит по ним рукой, подчеркивая рельефные мышцы своего торса, которые отчетливо заметны под майкой, если это вообще можно назвать майкой. У нее полностью отрезаны рукава, а вырезы по бокам доходят до талии, где заметна кромка его плавательных шорт с узором из пальмовых листьев. Они низко сидят на бедрах.

Мейсон – пример идеального мужчины, с умом и сердцем под стать. Я отвожу взгляд.

– О твоем лице, Остин. Это настоящее свинство заставлять нас пялиться на него, – поддразнивает Лолли, и я понимаю, что она немного на взводе. Она поворачивается к Мейсону. – Где вся твоя обычная компания?

Он обходит ее и движется вокруг покрывала, на котором мы сидим, пока не оказывается совсем рядом со мной. Я борюсь с желанием нервно сглотнуть.

– Моя сестра и Кэмерон должны приехать с минуты на минуту. – Он делает смешную рожицу, наклоняется и поднимает Дитона с детского стульчика, на котором тот сидит. Мейсон тихо смеется, когда Дитон выдувает маленькие пузырьки через губы, и я не могу сдержать улыбку. – Но Чейз и Брейди вернутся только поздно вечером.

При этих словах я, слегка нахмурившись, достаю свой телефон.

– Ты уверен? Чейз прислал мне сообщение и сказал, что будет здесь к обеду.

Мейсон замирает с Дитоном, сидящим у него на руках, и его глаза устремляются на меня.

– Ты переписываешься с Чейзом?

Не знаю почему, но мои щеки вспыхивают. Прежде чем я успеваю ответить, Миа начинает что-то говорить, но я не обращаю на нее внимания и встаю. Хватаюсь за детское сиденье и смахиваю с него игрушечное ребрышко, которое Дитон уронил на покрывало, как только Мейсон ему улыбнулся.

Когда я снова поворачиваюсь к Мейсону, на кончике моего языка вертится оправдание, что Дитону нужно переодеться, но Мейсон уже ушел к кромке воды. Он опускается на песок, перемещая моего сына так, чтобы он был между его согнутыми коленями, а его маленькие ножки твердо стояли на пляже.

Я вижу лицо Дитона даже отсюда, и когда он широко улыбается, от волнения засовывая кулачки в рот, у меня вырывается тихий смешок. Я делаю глубокий вдох, кладу наши вещи обратно и подхожу, чтобы присоединиться к ним, потому что как я могу это пропустить?

Нервы сводят меня с ума, но я считаю до десяти, делая все, что в моих силах, чтобы не сбежать, поджав хвост.

Мейсон не поднимает глаз, когда я опускаюсь рядом с ними, но когда Дитон поворачивается ко мне с улыбкой, топая ногами и разбрасывая во все стороны песок, он тоже смеется и все же смотрит в мою сторону.

Наши взгляды встречаются, но Мейсон быстро отворачивается.

Через мгновение он спрашивает:

– Думаешь, ему будет слишком холодно, если его ноги коснутся воды?

Точно. Он же еще не видел, как Дитон наслаждается водой этим летом.

Я качаю головой:

– Нет, все будет в порядке, он любит воду, какой бы холодной она ни была.

– Да? – Мейсон ухмыляется, но не сводит глаз с Дитона, поворачивая его лицом к океану. Мейсон ловко встает на колени и ползет вперед, туда, где волны встречаются с песком. – Ладно, парень, полетели.

Я с трудом сдерживаю улыбку от неуверенности в его тоне. Дитон вздрагивает от холодной воды, его глаза широко распахиваются, а из горла вырывается тихий удивленный хнык, Мейсон впадает в панику, прижимает его к груди и смотрит на меня. Ну… с паникой в глазах.

Я уже не могу сдерживать смех, и Мейсон медленно расслабляется, низкий смешок срывается с его губ.

– Вот так. – Я протягиваю руку, чтобы показать.

Мейсон держит Дитона в своих объятиях еще секунду, как будто если он отдаст его, то у него больше не появится шанса обнять его снова, и это разбивает мне сердце.

Это все твоя вина, Пейтон.

Нерешительно он все же передает его мне. Я поворачиваю Дитона лицом к себе, и, когда накатывает волна, я издаю радостный возглас, широко распахивая глаза и рот.

Дитон сначала напрягается от прохладной воды, но также быстро начинает весело топать ногами, пытаясь согнуться, чтобы похлопать по песку и ладонями тоже. Сначала я удерживаю его прямо, но в конце концов сажаю у себя между ногами, чтобы он мог поиграть как хочет несколько минут.

– Он просто обожает воду, – тихо говорю я, хотя и не уверена, почему говорю шепотом. – Ванна – это его любимое место в доме.

Когда я смотрю на Мейсона, он мягко улыбается моему сыну, и меня охватывает тяжелое чувство тоски.

– Посмотри, какой он теперь сильный, сидит совсем самостоятельно, – замечает он, протягивая руку, чтобы поплескаться с ним в воде.

– Это точно…

Он, должно быть, слышит счастье в моем голосе, потому что смотрит на меня с мучительной нежностью во взгляде.

– Ты избегала меня.

– Это не так. – Я отрицаю это слишком быстро. Слишком поспешно. Слишком громко.

– Я был здесь четыре раза этим летом. – Взгляд карих глаз Мейсона прикован к моим глазам. – И каждый раз тебя не было дома.

– Моя стажировка в Эмберс Элит требует больших усилий и много времени и…

– И ты закончила ее еще в мае, освободив свое расписание до конца лета. – Он изучает меня. – Мы все это обсуждали… когда ты еще отвечала на мои звонки и сообщения.

Я поджимаю губы и сглатываю. Налетает порыв ветра, и прядь волос падает мне на лицо. Он мгновенно поднимает руку, но, словно это было автоматической реакцией, хмурится и роняет ее обратно на колени.

Меня пронзает боль, и я не знаю: то ли потому, что он собирался дотронуться до меня, то ли потому, что не сделал этого.

Прочистив горло, я поднимаюсь на ноги, увлекая Дитона за собой.

– Я должна помыть его перед тем, как…

– Пейтон.

– …мы пойдем внутрь, чтобы он мог вздремнуть и…

– Пейтон.

Я почти бегу обратно к дому, минуя остальных. Радуюсь, обнаружив кухню пустой, когда врываюсь в дом через заднюю дверь, но прежде, чем я успеваю закрыть ее, рука Мейсона просовывается внутрь. Оставив его там, я спешу в ванную, высматривая, куда бы посадить Дитона, чтобы набрать воду. Снова появляется Мейсон, забирает его у меня из рук, а я опускаюсь на колени, чтобы подготовиться к водным процедурам.

Не глядя Мейсону в глаза, я забираю Дитона из его рук, раздеваю его догола и усаживаю в пластиковое сиденье.

Мейсон не уходит. Он наклоняется, берет меня за подбородок и поворачивает мою голову к себе, от досады в уголках его бездонных карих глаз появляются морщинки.

У меня тоже наворачиваются слезы, и от этого зрелища все, что он хотел сказать, застывает у него на губах.

Он встает и уходит, и, только когда я слышу тихий щелчок закрывающейся двери, я падаю на пол, закрывая лицо руками.

Он прав. Я избегаю его, и он действительно приезжал сюда три раза этим летом. Судя по сообщениям, которые я оставила без ответа, единственная причина, по которой он пришел… Это ради меня.

Мой взгляд падает на Дитона, который радостно играет в теплой воде, и я понимаю, что это неправда.

Мейсон приезжал сюда не ради меня.

Он приезжал ради нас.