Новая серия книг дарит шанс что-то сделать по-другому. Я люблю всех своих персонажей, но книги Мариуса позволили мне рассказать истории, которые не подошли бы другим моим сериям. Это примерно тридцатая написанная мною детективная история за последние четыре года, так что поэкспериментировать было весело. Надеюсь, эксперимент вам понравится.

Было очень интересно пробовать менять форму – как здесь в главах из 1917 года или в записках лорда Эддингтона, я рад, что первым моим читателям эти элементы понравились. Мне показался удачным ход позволить детективам первыми догадаться об убийце, а потом вписать читателя в ход событий, а не выдавать улику за уликой.

В этой книге вы найдете многое от меня и моей семьи. История группы подростков, которые все в друг друга поперевлюблялись, вдохновлена личным постыдным прошлым, а в особенности одной поездкой в Дорсет с классом английской литературы. Мне было примерно семнадцать. Нас было шесть мальчиков и шесть девочек, каждый был в кого-то влюблен, многие не в тех, в кого следовало, а девочкам в основном тема любви вообще была неинтересна. Мы жили в бывшей тюрьме для несовершеннолетних посреди красивейших видов края, много пили и признавались друг другу в безответных чувствах. То время было апогеем подростковости, и, надеюсь, этой книгой я смог увековечить его. Хотя вряд ли.

А совсем недавно моя мама на свой восьмидесятый день рождения, который мы праздновали в Хинвик-хаусе, подарила гостям сорокапятиминутную речь, которая растянулась бы и на час, если б я ее не прервал. Она рассказывала о своей семье и о детстве, которое провела в Южном Уэльсе, а именно в шахтерской долине Ронда. Речь была очень вдохновляющая, хотя я считаю свои стендапы более интересными. Семья Дэй, валлийцы, в этой книге – это отсылка к моим бабушке и дедушке, которые тоже были пекарями. Мне даже удалось втиснуть в эту книгу одну семейную историю.

Моя бабуля, Гвэн, ушла из школы в тринадцать лет, чтобы работать в пекарне, но была одной из самых умных женщин, которых я знал. Ей было девяносто, а она все читала сложные, огромные романы, перемежая их любовными книгами Джоанны Троллоп. Она была лучшим поваром на планете, никто не сможет вкуснее приготовить яблочный пирог, жаркое и валлийский кейк. Но вот водить машину она не умела.

Однажды братья решили научить ее, отвезли на холм в местечке, которое называется Магзалли, и бросили с семейным трехколесным грузовиком. Подозреваю, что они пояснили ей, какая педаль за что отвечает, но одна она совершенно не справилась. И это мягко говоря, потому что она умудрилась опрокинуть грузовик набок. Но и это не самое интересное! Моя крошечная бабуля смогла вылезти из грузовика сама, поднять его на колеса и дойти по крутому холму обратно домой. Больше она за руль не садилась.

Деревня Хёртвуд вдохновлена настоящим местом. У меня есть друг Эллиот, и как-то он пригласил нас в окруженную лесом деревню Пизлейк в Суррее. У местного паба обычно всегда припаркованы двадцать или даже больше велосипедов. Сомневаюсь, что в двадцатых было так же, но сейчас Пизлейк чем-то манит. Туда, как и в Хёртвуд, нужно ехать именно по узкой, длинной дороге. Ты там словно спрятан среди поместий, домиков, полей и лесов.

Я не копировал план Пизлейка один к одному, но иногда придуманные мною точки – автобусная остановка или памятник войне – находились в Пизлейке именно там, где я случайно поместил их в Хёртвуде. Я присвоил некоторые его ландшафтные особенности, холм, например, который в реальном мире называется Холмбери, – но все переименовывал, чтобы потом не отбиваться от злых писем местных, в которых они обвиняют меня в куче ошибок. Пизлейк – лучшее место, если вам хочется насладиться красивой деревенькой, да и Шир, в котором снимают сотни уютных английских фильмов, всего в двух милях. Крайне рекомендую вам поужинать в отеле «Хёртвуд», а моей дочери Амели очень понравилось ездить вниз и вверх по холмам на заднем сиденье велосипеда Эллиота.

Я живу далеко от родной страны, поэтому по-особенному ценю скромные (хоть и не всегда) британские деревеньки. Еще со Средних веков поселения в Испании строились узкими сообществами, а люди жили близко и все вместе, чаще в зданиях ленточной застройки. Британские поселения почти все далеко друг от друга, все живут как бы сами по себе, а в Испании соседи – это семья, и меня поражает, как наша архитектура отражает наши ценности. Есть такое выражение: «Для англичанина дом – это его крепость», и крепость эта может быть и в крошечном домике, и в пышном поместье. Конечно, мое главное новшество – огромное поместье на холме.

Не столь далеко от настоящего Хёртвуда стоит красивейший Уоттон-хаус, но его я использовал в качестве модели в моем самом детективном романе – A Corpse in the Country[18]. В этот раз в качестве вдохновения я использовал историю Харлакстор-мэнор в Линкольншире. На здание с обложки этого романа он не похож (оно иллюстрирует дом Тилли), поэтому настоятельно рекомендую посмотреть его фото в интернете.

Харлакстор интересен тем, что построен по устаревшей моде. В нем сочетаются несколько исторических архитектурных стилей, чем здание иллюстрирует термин поэта Джона Бетчемана – «яковетинский», которым он называл дома, сочетающие в себе елизаветинский и якобицкий стили. Еще один пример «возрождения Возрождения» в архитектуре, который в начале прошлого века был популярен, – это замок Хайклер, прославившийся в сериале «Аббатство Даунтаун».

Изначально в шестой главе я прописал диалог Беллы и Мариуса, в котором они обсуждают первого владельца Хёртвуд-хауса, но потом глава раздулась до такой длины, что я решил смухлевать и вставить эту часть сюда.

«– Додо работала в библиотеке и нашла дневник моего давнего предка, который расширял старое поместье. Оказалось, он построил его именно здесь, потому что хотел жить подальше от людей. Монтегю Монтегю…

– Прости, – не удержался я и перебил, – но я с таким именем тоже не хотел бы ни с кем общаться.

Она продолжила, не обращая на мои слова внимания:

– У Монти Монтегю не было ни жены, ни детей. Его единственной мечтой было отстроить огромный дом на все доступные деньги и жить в нем одному (за исключением прислуги в четырнадцать человек).

Я не мог отвести глаз от ее дома.

– У него получилось?

– Получилось. Поместье достроили в одна тысяча восемьсот пятьдесят что-то там, а он умер спустя три года, – пересказывая судьбу своего эксцентричного предка, Белла улыбалась все шире и шире с каждым словом. – Знаешь, что самое смешное? Монти делал все, чтобы поместье не отошло родственникам, он их всех ненавидел. Но у него ничего не получилось, все равно все имущество перешло к ближайшему родственнику мужского пола.

– Представь, – сказал я серьезно, – если б у него все получилось, ты бы сейчас была… – У меня не получалось выдавить последнее слово. Ладно, я притворился, что не получалось. – Бедной.

– Это не самое страшное, – с улыбкой ответила она».

Спасибо, Белла и Мариус.

Прототипа Монтегю Монтегю звали Грегори Грегори, а все остальное чистейшая правда. Он был настоящим мизантропом и хотел избавиться от родственников – хотя присутствие четырнадцати слуг его не смущало. Он не мог лишить близких наследства, потому что поместье было привязано к титулу и по закону должно передаваться следующему родственнику мужского пола. Эта история так же вдохновила меня на одну из книг лорда Эддингтона – The Christmas Bell Mystery, которую я написал после этой, но вышла она на несколько месяцев раньше.

Грегори Грегори был помешан на перестройке унаследованного поместья. Он нанял двух самых популярных архитекторов того времени, сам много продумывал интерьеры, ездил по Европе, скупал мебель и строительные материалы, а закончив – как и сказала Белла, – умер спустя всего три года.

Мы с семьей живем в съемной квартире и лишь мечтаем о том, что обзаведемся собственной недвижимостью более своевременно.