Странно было возвращаться в Хёртвуд. И не только потому что поездка в багажнике прошла настолько отвратительно, насколько Лавбрук и обещал, а ветер почти оторвал мне голову. Скорее потому что там все было таким… нормальным.

Первое возвращение казалось (для меня лично, по крайней мере) событием исторического масштаба, а теперь ощущение новизны исчезло, и я будто и не уезжал вовсе, будто все предыдущие десять лет так и жил в Хёртвуде. Это даже как-то пугало.

Инспектор высадил нас у своей машины, мы вылезли из автомобиля и пошли в сторону самого большого дома в деревне – Белла грациозно в своем атласном платьице, а я еле-еле и спотыкаясь. Шагая, я задавался вопросом, а сколько теперь зданий Хёртвуда принадлежат Тилли. Стоило спросить, пожалуй, кому отойдет все имущество, если – боже упаси – убийце удастся осуществить задуманное. Но пусть этот вопрос задает Белла, потому что я бы точно не смог сформулировать его так, чтобы никто не разрыдался.

Сержант Росситер стоял в своей деревянной будке около почты. Когда-то одно из зданий в центре деревни служило полицейским участком, но Хитоны выгодно выкупили здание у предыдущего его хозяина, и Росситера заперли в коробочке размером с телефонную будку. Он и так не был жизнерадостным человеком, но, кивая шлемом Белле, пока мы подходили к поместью Хитонов в тот день, будто особенно приуныл.

Поместьем его в деревне никто не называл. Оно было больше известно как «страшилище» или иногда «бельмо», хотя я всегда считал его даже элегантным в сравнении с бородавкой на лице деревни, которую называла домом Люсинда. Да, псевдопоместье было слишком большим, но архитектура была симпатичной, крыша украшена красной черепицей, у крыльца из песчаника по стенам вился плющ, а окон было примерно как у Палм-хауса[11] ботанического сада в Кью.

И в этом доме росли Тилли и Джеймс, воспитанные Томом и матерью… Я не помнил ее имя. Она была стеснительной, зажатой женщиной, которая редко открывала рот, и уж тем более в присутствии мужа.

– Давай ты будешь говорить, – сказал я своей напарнице, хватая кнокер. Мы ждали, пока нас впустят.

– Может, я и начну говорить, но ты все равно в итоге влезешь. – Мне показалось, что она злится, но Белла расплылась в улыбке. – Но эта стратегия работает, так ведь?

Я не успел согласиться, потому что Тилли открыла дверь, и мне пришлось ради нее изобразить грусть на лице.

– Заходите, – сказала она сухо. – Ко мне, кроме вас, сегодня никто не приходил. Видимо, уже принимают за прокаженную. Будто я приговорена к смерти. Дамоклов меч занесен и…

– Рады тебя видеть, Тилли. – Белла весело ее перебила, пока та не продолжила жаловаться.

Тилли Хитон нашла себя. Наконец у нее была объективная причина впасть в меланхолию и плакаться по своей участи. Кому-то нравится кататься на велосипеде, кто-то влюблен в поезда, а наша плакса с детства определилась. Все в деревне должны были знать, как она страдает, и что-то в ее тоне и манере выдавало, насколько Тилли восхищается происходящим – в рамках возможного в ее ситуации.

– Проходите, – предложила она, и мы зашагали за ней по шахматной плитке просторного коридора.

Дом номер двадцать восемь по Давкоут-лэйн был построен на грязные деньги братьев Хитонов и обставлен броско, под стать моей машине. Широкая лестница разреза́ла вестибюль надвое, а салон, в который нас завела Тилли, был заставлен огромными мягкими диванами, на окнах висели тяжелые и длинные, до самого пола, синие бархатные шторы. По углам стояли высокие вазы, и выглядели они так, словно были украдены из какого-нибудь китайского храма. И, думается мне, отец Тилли вполне на такое способен.

Тилли забралась на диван и прижала коленки к груди. Комната никак не выдавала, чем Тилли занималась до нашего прихода, лишь один смятый в шарик платок лежал рядом, больше ни книги, ни газеты. Бедная-бедная сиротка потеряла брата и сидела совсем одна, жалела себя. К счастью, мы спасли ее от этой участи, теперь Тилли может жалеть себя на публике.

– Знаете, я уже просто сижу и жду, пока убийца придет за мной, – начала она.

Простите мне мою подлость. Я знаю, что должен быть более понимающим, мне было очень грустно из-за смерти Джеймса, что бы между нами ни случилось. Но Тилли так жадно тянула из нас жалость, что у меня ее совсем не осталось.

– У твоего дома каждый день дежурил констебль. Ты видела его в пабе?

– А-а, так это был полицейский? – удивилась она. – Я-то думала, что за загадочный незнакомец за мной наблюдает.

– Он же был в форме… – начал я, но Белла не позволила мне продолжить эту бессмысленную нить разговора.

– Мы пришли поговорить, потому что, кажется, ты можешь помочь нам опознать убийцу.

Тилли запыхтела и завалилась на бок в подушки.

– Я уже разговаривала с этим инспектором. Он не посчитал меня полезной. Но тут как обычно.

Почти уверен, что Алан Милн придумал Ослика Иа-Иа, познакомившись с Тилли.

– Да, но мы знаем тебя лучше, чем он. Мы знаем деревню и ее жителей. И нам кажется, что кто-то затаил на всех Хитонов обиду.

Тилли не ответила, но лицо ее выражало чистое: «Бог мой! А ты гений!»

Этого хватило, чтобы сбить спесь уверенности с моей напарницы, поэтому, когда она снова заговорила, ее голос стал тише:

– Мы знаем… Мы знаем, что жители деревни не слишком высоко ценили твоего отца и дядю.

– Было такое. И это наследственное.

– Да и… – Каждый раз, когда Тилли сбивала Беллу, той было сложно вернуться к теме. – Мы подумали, что, может, вас троих связывает что-то, что могло бы объяснить эту ненависть.

Тилли мы не впечатлили.

– Сотни людей хотели бы от нас избавиться. Старик в пабе… Который постоянно сидит на входе и кричит на прохожих.

– Джеб Пэйтон?

– Да-да. Так вот, папа Люсинды выкинул его маму из дома, потому что она не могла заплатить аренду. Я говорю «выкинул» не метафорически. В первый день месяца дядя Грэнвилл пришел к ним, вынес все ее вещи на улицу, а затем вернулся за ней самой.

– Какой приятный был мужчина. – Необязательно было язвить, но мне полегчало.

– Или миссис Эббот. Она годами жалуется на дом, в котором живет Люсинда.

– Да, с ней мы беседовали, – сказал я, чтобы Белла могла выдохнуть. – Но разве она когда-нибудь угрожала вам расправой?

Тилли это не убедило.

– Нет, но это не значит, что она ее не планировала. Вы не дали мне договорить. Как-то отец назвал Нэда Лайла идиотом. Сержант Росситер ненавидит нас всех, потому что его выселили спустя всего несколько месяцев после смерти сыновей. Ричард Фэрбенкс занимал деньги у Джеймса, чтобы открыть свою пластиковую компанию, условия сделки там до смешного нечестные, по которым мы полностью владеем его делом – он там просто трудоустроен. Уверена, что его это до сих пор злит. А, ну и миссис Кларк, которая живет на холме, всю жизнь жаловалась, что тетина собака гадила ей на газон. Хватит вам причин для убийства?

– И да и нет. – До этого момента Белла вела себя, словно агент по недвижимости и пришла показывать покупателю очередной дом. Она была спокойна и взвешивала каждое слово, но вдруг переменилась. Она наклонилась и проницательно посмотрела на Тилли, словно собиралась броситься на нее. – У деревни было много поводов ненавидеть Хитонов, ты права, но они нам уже известны. Мы пришли узнать о чем-то личном, связанном только с вами тремя.

Тилли, казалось, была разочарована, что мы не поверили каждому ее слову и не искупали в жалости.

– Даже не знаю. Думаете, я сама не пыталась понять?

Наше расследование в Хёртвуде с самого начала вело нас к этому моменту. Как только Нэд передал первое письмо Люсинде, мы ступили на эту тропинку. Пусть Тилли и упрямо пыталась развернуть нас.

Белла медленно вдохнула и спросила:

– Что случилось в 1917-м?

Наша свидетельница занервничала.

– Я тогда была такая маленькая. Разве ж я помню?

Белла дала короткий и простой ответ:

– Подумай.

Тилли заерзала и посмотрела на меня, ища у меня помощи.

– Не знаю. Правда, не знаю. Почему вы вообще со мной так разговариваете? Моего брата убили! Сидите, болтаете, пока кто-то планирует и меня убить!

– Мы пытаемся спасти твою жизнь.

– Ладно… 1917-й. – Она уронила руки, будто все силы покинули ее. – Так, ну мы еще учились в школе. – Если бы я не поставил себе задачу не доводить никого до слез, я бы велел ей сказать нам что-то, чего мы не знаем. – Мне тогда было шестнадцать, Джеймсу только исполнилось восемнадцать.

– Тилли, мы знаем, мы тоже там были. – Упс.

Ну, она, по крайней мере, заговорила чуть быстрее:

– В том году закончилась аренда магазина мистера и миссис Дэй. Папа ее не продлил, просто потому что они ему не нравились. Они продали нам дом, а папа отдал его Джеймсу, как старую книжку, которую никто никогда не станет читать. – Я в тот момент ничего не понял, потому что в моем мире старые книжки не передаривают. – Слушайте, может, это они убили брата?

Тилли выглядела такой невинной, но я понимал, что она пытается нас отвлечь.

Белла была гораздо терпеливее меня и ответила достойно:

– Я очень сомневаюсь, что мистер и миссис Дэй ответственны за смерть твоего брата, Тилли. Во-первых, они уехали в Уэльс десять лет назад, а во‑вторых, им уже тогда было почти по девяносто. – Раздражение чуть проклюнулось на поверхность, но я понимал, каких усилий ей стоило держать себя в руках. – Может, перестанешь притворяться и расскажешь нам, что тогда произошло?

Тилли ненадолго открыла рот, а затем продолжила в той же колее:

– Я говорю правду! Зачем мне лгать?

– Джеймс утверждал обратное. – Это необходимо было произнести. – Он сказал, что вы оба прекрасно знаете, что именно случилось той весной. И если хочешь выжить, стоит нам все рассказать.

– Себастьян Кейн! – почти закричала она, затем побледнела настолько, что почти стала прозрачной. – Мальчик, который проучился с нами одну четверть.

– Так? – Белла пересела с огромного дивана, на котором мы сидели вдвоем, на диван к Тилли. – Я помню его, но что именно между вами тогда случилось?

– Это было просто ужасно, – ответила Тилли, я уже испугался, что больше она ничего не скажет. Она прикоснулась пальцами к губам, будто боясь проговориться.

– Мы не хотим, чтобы ты заново проживала болезненные воспоминания, Тилли. – Подруга заговорила еще медленнее, словно она разговаривала с травмированным ребенком. – Но тебе придется рассказать нам, что произошло. Или, если хочешь, можешь поговорить с полицейскими.

– Только не с полицейскими. Не хочу видеть их в своем доме. – Ее уже трясло. Она вытянула перед собой руку, будто пыталась поймать муху.

– Не спеши, рассказывай каждую запомнившуюся деталь. – Белла нахмурилась, разглядывая бедняжку.

Тилли, очевидно, что-то грызло изнутри.

– Я сразу все поняла. Как только увидела первое письмо, я все поняла. Потому что и так думала об этом каждый день своей жизни. Потому что я во всем виновата.

Белла, разумеется, инстинктивно хотела ее пожалеть, но сдержалась, готовясь слушать дальше.

– Все началось в ту неделю каникул перед экзаменами, когда мы залезли в форт на холме Хоумстэд. Пришли всей толпой. Мы, девочки, смущались, пытаясь привлечь внимание мальчиков. А вы совершенно нас не замечали, но не все. Какой он был стеснительный! Он тогда так посмотрел на меня, и я почувствовала себя… не знаю, особенной. Это было для меня новое чувство, ни с чем не сравнимое. Все мальчики тогда сходили с ума по Белле или Люсинде. А я всегда была на фоне, как массовка. Но Себастьян так не думал.

Тут она замолчала, и Белла тихо продолжила за нее:

– До вчерашнего дня я годами о нем не вспоминала, но, по-моему, он был славным. Любил книжки, как Додо, и ему было проще общаться с тобой, мной и Люсиндой, чем с Джеймсом и остальными парнями.

– Все так. – Тилли перевела взгляд в никуда, словно могла рассмотреть там Себастьяна. – Он был таким чувствительным. Я тогда поняла, что нравлюсь ему, и, когда все ушли, велела встретиться со мной потом на том же месте. Мы проболтали всю ночь. Он так много знал про книги, про науку, его интересовало все на свете, все, о чем я даже и не думала. Но знаете, что самое приятное? Себастьян разговаривал со мной, как с равной.

С самого рождения я была «из Хитонов» для всех, кто ненавидел мою семью, или «простушкой Тилли» для друзей. Всем было плевать на настоящую меня. Плевать на мои интересы, хобби, что я думала об этом мире. А ведь знаете, я обожала футбол, отец, бывало, водил нас на матчи, а еще с восьми лет я веду дневник. Всем плевать, но не Себастьяну. Себастьян был мною очарован. Мы сидели на холме под заходящим солнцем, небо сияло сотней разных цветов, словно старалось создать спектакль специально для нас. На целые мили вокруг нас не было ни души, и тогда всего на секунду я представила, какой может быть моя жизнь, если мы проведем ее вместе.

Она была права в одном: Тилли Хитон легко было проглядеть. Она не была очаровательной или объективно красивой, как сестра. Она не была громкой или настырной, как Джеймс. Она всегда была где-то посередине, и я понимал, почему она чувствовала себя забытой. Меня зачаровала ее история, пришлось признать, что было в ней все же что-то такое, чего мы не замечали.

Тилли опустила глаза на свои безвольно лежащие руки.

– Хотя, конечно, я знала, что этой мечте не суждено сбыться. Но тогда я не думала, что она умрет настолько быстро. Да, в любой момент Себастьяну стало бы со мной скучно, он бы понял, что мыслитель из меня никакой и что я вообще ничего в этом мире не знаю. Но у меня было бы чуть больше времени – пара недель, может, даже месяц или два, – тогда потерять его было бы не так больно.

Тут она резко замолчала, словно ее мучил этот монолог. Какая-то ее часть поняла, как хорошо скинуть с себя этот старый груз. Она сделала вдох и продолжила:

– Вернулся мой тупица-брат и увидел, что мы вместе лежим на траве. Настроение у него было, как обычно, ужасное, он тут же наорал на бедного Себастьяна, что тот, мол, порочит его маленькую сестричку. Только вот он не…

Слова Тилли прервали грудные, истеричные рыдания. Она посмотрела на меня, и мне стало стыдно, что я не относился к ней мягче. Как и все, я не был откровенно жесток, но это же только хуже? Лучше хоть какое-то внимание, чем никакого?

– Ты можешь нам довериться, Тилли. – Пришло мое время проявить сочувствие. – Никто тебя не осудит за такое далекое прошлое.

Она сделала медленный, судорожный вздох и перевела взгляд обратно на то же пустое место. Но чего бы она там ни искала, оно не принесло ей покой, а лишь сделало больнее.

– Простите, – прошептала она, прижимая к себе колени. – Я не могу рассказать вам, что сделала. Оно живет со мной все эти годы, но я не могу найти подходящие слова. Скажу одно. Я заслужила наказание, которое он мне приготовил.

– Господи боже мой! Ты о ком? – В голосе Беллы появилась испуганная нотка, она положила ладонь на руку подруги.

Когда Тилли снова смогла говорить, она вдруг, казалось, стала до странного спокойной.

Она посмотрела на Беллу и была будто счастлива.

– О Себастьяне, конечно. Он убил Джеймса, и я точно буду следующей.