Нападавший развернул меня за плечо и, к моему величайшему удивлению, поцеловал в губы. Сначала я подумал, что это один из тех страдающих извращением убийц, которые время от времени мелькают в газетах. Ну, вы меня поняли: из тех, кто любит разодеться в нелепый наряд перед нападением или фотографирует жертв для будущих поколений.

Больше меня удивило лишь собственное нежелание сопротивляться.

– Люсинда? – удивился я, когда она отстранилась, чтобы заглянуть мне в лицо.

– Ну почему ты меня не любишь, Мариус? – спросила она. Влюбленные подростки часто задаются такими вопросами, столкнувшись с трагедией безответной любви.

Я сам задавался этим вопросом всего пару часов назад, но все равно не смог дать ей ответ, так что решился на неискренний комплимент:

– Ты чудесная женщина.

Она недовольно застонала и зашагала прочь по протоптанной мною дорожке. Напрашивался вопрос, как она оказалась позади, но пока вопрос этот был не главный.

– Погоди, Люсинда! – Я свистнул Перси и помчался за ней. – Постой минутку, я не хотел… – Тут я снова упал в лужу. – Только не вторая нога!

Я смог догнать Люсинду лишь у самой дороги. Подруга была крайне недовольна.

– Ну что мне еще сделать? Я хороша во всем. Ты это знаешь? Я пеку чудесные пироги. У меня официально самый красивый сад в деревне! Я очаровательна, но скромна, и люди говорят, что красива. Что еще тебе нужно?

Лунный свет обернул ее темные волосы в серебро – она и правда была невероятно прекрасна. Другой какой-то Мариус – не этот идиот, а кто-нибудь еще – мог бы охватить ее лицо ладонями и заговорить о совместном будущем. Умный Мариус, Мариус попроще, опустился бы на одно колено и сказал Люсинде, что она объективно самая красивая и талантливая женщина в мире и он был бы счастлив стать ее мужем.

Ваш Мариус, разумеется, не был способен на подобное. Вместо предложения руки и сердца под светом луны я выдал следующее:

– Ты точно не пытаешься спровоцировать Ричарда на ревность? Вы же всего пару недель как расстались.

Она снова застонала и поделилась своей теорией происходящего:

– Дело в Белле, да? Ты все еще влюблен в нее?

Мне бы хотелось развернуться и уйти, но я попытался ответить честно:

– Не сказал бы. Я долго любил ее, это правда. Но когда я увидел ее с новым кавалером, что-то во мне сломалось…

– Ой, боже мой, Мариус! – Медово-золотые глаза Люсинды стали больше луны. Она-то снова скрылась. – Можешь просто сказать «нет»?

– Ладно, нет. Я не люблю ее. А она не любит меня. Мы не виделись почти десять лет. Многое изменилось.

Она снова подошла ближе.

– Так полюби меня.

Ее губы были в сантиметре от моих, но я не собирался целовать ее. Перси пришел на выручку и напомнил, что недополучает заслуженного внимания.

– Прости, Синди, я не могу. Этого разговора бы не было, если бы ты сегодня не пила.

Я почувствовал облегчение, когда она наконец зашагала к деревне.

– Сегодня я останусь с тобой, чтобы ничего плохого не случилось, – объяснил я, когда мы дошли до ее двери. Я вдруг осознал, что бросил Тилли одну.

Люсинда резко развернулась и пронзила меня взглядом.

– Ты мне не нужен, Мариус. – В ее глазах стояли слезы, и в тот момент я загадал больше не доводить женщин до слез. – Мне никто не нужен, так что…

– Тихо! – шикнул я, услышав шум за изгородью.

– Надо же! Сначала ты говоришь, что не хочешь меня, а… – Она продолжала говорить, но ее тирада стала необходимым прикрытием. Я выбежал из сада, завернув за кусты напротив дома Люсинды, и услышал тяжелые, убегающие шаги. Когда я добрался до границы леса, то ловить уже было некого, виднелся лишь темный, исчезающий в ночи силуэт. Жаль, у меня ничего не было под рукой. Мог бы бросить и с такого расстояния попасть. Тогда бы я, наверное, не чувствовал себя таким бесполезным.

Когда опасность миновала, ко мне притопал Перси, видимо, убедиться, что он не пропустил ничего интересного. Я надеялся, этот героический поступок вернет мне расположение Люсинды, но она, разумеется, вообще не поняла, что произошло, и смотрела на меня, будто я выжил из ума.

– Повторюсь. Я останусь, чтобы убедиться в твоей безопасности.

Она выдохнула и отмахнулась от меня. Мы с Перси зашли за ней внутрь.

– Гости – это приятно, – сказала она, падая на диван, и тут же уснула.

Я верил, что пока все окна и двери заперты, смогу защитить Люсинду. Было решено высунуть голову из окна и кликнуть патрулирующего полицейского.

– Констебль! – заорал я мужчине, который стоял в свете фонаря и вертел дубинкой. Он неуверенно подошел. Я решил говорить максимально властно: – Меня зовут Мариус Куин. Я друг инспектора Лавбрука из Скотленд-Ярда. Я предупредил его, что сегодня останусь в этом доме и присмотрю за Люсиндой Хитон. Только что я видел кого-то в кустах, а ее сестра прямо сейчас в одиночку напивается в «Голове Герцога». Вы не могли бы сходить туда и спросить Тилли Хитон. Ее надо проводить домой.

Он цокнул три раза, а затем закричал мне через живую изгородь:

– А не пытаетесь ли вы просто отвлечь меня и убить эту молодую леди?

– Восхищен вашей проницательностью, констебль. Это очень хороший вопрос. Ну, во‑первых, я привел с собой очень тяжелую собаку. – Я указал за плечо на Перси, который забрался с грязными лапами на оттоманку. – Поверьте, сообщник из него никудышный.

– А во‑вторых?

– А во‑вторых, – я не планировал приводить второй аргумент, когда начал представляться. – А во‑вторых, я показал вам лицо. Если бы я планировал убить спящую подругу, то, наверное, скрыл как-нибудь свою личность.

Он, задумавшись, приложил палец к щеке.

– Откуда мне знать, что вы Мариус Куин? Вы сможете это доказать?

– Ну, я родился в этой деревне. И я писатель. Лауреат Премии детективных авторов Центрального Суррея. – Смешно, как этот титул и гордость, и повод себя ненавидеть. Необычная такая победа.

– Кто угодно может это знать. – Его выражение лица стало еще более неодобрительным. – Скажите что-то, что знает только Мариус Куин.

– А вы как проверите, что это правда.

Этот вопрос его не убедил. Констебль недовольно крякнул:

– Говорите.

– Ох, э-э-э… Так. У меня сильнейшая фобия грызунов.

– Даже бобров боитесь? – Это его невероятно удивило.

– Нет, пожалуй. Они полезные ребята.

– А дикобразы?

– Дикобразы мне не встречались. Меня пугают крошечные животные в больших группах. Особенно крысы. – Подумать никогда не мог, что придется обсуждать с полицейским мои взгляды на разных животных. – А как это докажет мою личность?

В этот момент констебль стянул свой шлем ниже на лоб и рассмеялся.

– Да я вас разыгрываю, мистер Куин! Я видел вас с инспектором сегодня днем, и он сказал помогать вам со всем. Я буду охранять Тилли Хитон, провожу ее и останусь неподалеку, пока меня не сменят в шесть утра. Как минимум.

– Спасибо, констебль. Ценю.

– Да не за что, сэр. Но, если честно, я умираю от жажды, очень хочется чего-нибудь выпить.

Я залез в карман и достал шестипенсовик, бросил ему.

– Так-так-так, а это можно расценивать как взятку, сэр! – Он кивнул и ушел, посмеиваясь.

Я засунул голову обратно в дом, закрыв окно. Потом решил воспользоваться возможностью и осмотреть дом на предмет потенциальной опасности. Когда я вернулся, Люсинда открыла глаза.

– Какой сейчас год?

– Все еще 1928-й. Хочешь поужинать?

Встала она не сразу, какое-то время просто смотрела в пустоту, не шевеля головой.

– Кофе!

Я пошел в ее кухню второй раз за день, на этот раз заваривать ей кофе. Пару минут Люсинда восстанавливала связь с миром, а затем подошла ко мне, прижимая одну руку к голове, а вторую к животу.

– Надо бы арестовать того, кто придумал алкоголь.

– Передам констеблю. – Я поставил перед ней кружку кофе, она тут же обхватила ее ладонями, будто продрогла до костей.

Когда кофе достаточно остыл, она сделала скромный глоток и словно сразу пришла в себя.

– Утром я сказала, что ты спасешь мою жизнь. И вот мы здесь.

– Я рад помочь, но думаю, любая разносчица чая[7] справилась бы с этой работой не хуже меня. – Я решил ничего не говорить про мужчину в ее кустах. Алкоголь выветривался, и Люсинда снова нервничала.

– Прости, Мариус, за все, что я наделала и наговорила. – Она будто пыталась спрятаться за чашкой. – Тилли заставила меня пойти с ней в паб, а я пить не умею.

Я сел напротив Люсинды, а Перси устроился в углу спать. Кофе мне не требовался, да и не хотелось, но приятно было смотреть, как Люсинда оживает.

Улыбка сама растягивала губы.

– Не надо извиняться. Я и похуже вел себя.

– Что нам стоит обсудить? – спросила она, скрывая смущение. – Что думаешь по йоркширскому капитанскому вопросу?

– По моему скромному мнению, это неинтересная тема для обсуждений при любых обстоятельствах. За что, по-твоему, убили твоего брата?

Она на секунду перестала дышать.

– Ну, это настроению не поможет.

– Скучаешь по нему? – Я был, удивительно для себя самого, очень холоден. – Не безразлична ли его смерть?

Она снова обхватила кружку своими тоненькими пальчиками.

– Сложный вопрос. Джеймс был ни на кого не похож. В нем не было тепла, но он был удивительно преданным. Ненавидеть он умел лучше, чем любить, а ненавидел он почти всех. Кроме сестры он хорошо относился к Ричарду, тебе – хотя вы почти десять лет не общались, и, возможно, дело в этом – и к Белле, конечно.

Меня удивило, что Джеймс меня не ненавидел, но я решил обсудить кого-нибудь другого.

– Он же был влюблен в Беллу?

Люсинда прикоснулась к голове, то ли задумавшись, то ли убегая от боли.

– Он хотел Беллу. Хотел, чтобы она ему принадлежала, а была ли там любовь – не знаю. – Люсинда старалась говорить четко, но ее язык совсем заплетался. – Пойми, невозможно любить кого-то, если все, что тебя волнует в этой жизни, – это детские обиды. Джеймс держался за них, как за спасательный круг.

– Может, дело было в ваших родителях? Он много о них думал? Помню, в школе он не позволял никому и слова плохого сказать об отце. Я всегда думал, что братья Хитоны были его героями.

– Нет, они были гнилыми людьми, даже Джеймс это понимал. Если бы не они, он не был бы таким злым и вспыльчивым. И наверное, его бы не зарезали на собственной кухне.

– Думаешь, в этом причина? Из-за них он умер и из-за них кто-то пишет вам угрозы?

– Ну а в чем еще? Как бы я ни старалась, нас все равно презирают.

И тут я понял кое-что о Люсинде, о чем никогда прежде не задумывался.

– Вот кого ты из себя лепила? Совершенно нового человека? Не похожего ни на кого из Хитонов?

Она сделала большой глоток.

– Конечно. Представь, каково это – расти в семье, которую все ненавидят? С самого детства я понимала, что люди относятся к нам по-другому, не как к другим ребятам. Даже миссис Эббот наказывала нас чаще остальных.

Люсинда шмыгнула носом, словно только вспомнила, что недавно плакала.

– Моя мама не была Хитон, но папа сделал все возможное, чтобы превратить ее в «свою». Как-то в детстве она дала мне совет, который я никогда не забуду. Он радикально отличался от философии Тома, Грэнвилла и их отцов. Я пришла ей пожаловаться, что кто-то нагрубил мне и обидел. Она сказала, что, если люди относятся к тебе плохо, надо сделать все возможное, чтобы у них впредь больше не было для этого повода. Папа сказал бы, что нужно подавать в суд или планировать месть обходящими закон путями, но мама хотела, чтобы я знала – доброта всегда лучший вариант.

– Если бы кто-то дал такой совет Джеймсу, он был бы совсем другим человеком.

Она выдохнула, и ее идеальные гладкие щеки сдулись.

– Пожалуй.

Перси зевнул, я позволил тишине опуститься на комнату. Было приятно прислушаться к этой тишине, но я нарушил молчание, чтобы повторить свой вопрос:

– Если здесь все так плохо, то почему ты не уедешь?

– Из Хёртвуда не уезжают, – ответила она, качая головой. – Только ты.

– Это серьезный вопрос, – настаивал я. – Если тебе не нравится, как люди здесь к тебе относятся, то почему не уехать?

– Какой же ты невинный, Мариус. Мне это нравится.

У нее не получилось бы отвлечь меня от темы.

– Я серьезно. Уезжай.

– Неужели ты не понимаешь? – спросила она почти шокированно. – Твой отец явно знал про завещания. Разве он тебе не сказал?

На моем лице было четко написано, что он ничего мне не сказал, и рот открывать не пришлось.

– У меня нет денег на переезд. У меня хватает лишь на еду и на приятные хобби.

– Но ты же Хитон. Как так…

– Вот так. Богатым был мой дядя, и его деньги унаследовал Джеймс. Родители оставили мне дом, а он ничего не стоит. Он такой страшный, что вряд ли его кто-нибудь купит. – Это была интересная новая информация, значит, Тилли сейчас получит бо́льшую часть семейного богатства, но в тот момент я мог думать только о Люсинде.

– Найди работу. Отучись. Выйди замуж по любви. Не надо просто сидеть и страдать.

– Но ведь здесь так чудесно! – пропела она. – Гораздо проще дальше жить в спячке здесь, чем заставлять себя что-то менять.

Она допила последние капли кофе, глаза ее снова засверкали. В тот момент мне стало ее по-настоящему жаль. Она нравилась всем, все ее любили по разным причинам, но она, очевидно, все равно была несчастна.

– Ладно, мистер Куин. Я подумаю, может, уехать, пока эта деревня меня не убила… или кто-нибудь другой. – Она долго на меня смотрела, а потом встала со стула. – Спасибо тебе. Ты вернул мою веру в человечество.

– И как мне это удалось? – искренне спросил я. Чем я мог ей помочь?

Она замерла, положив руки на дверь, и обернулась ко мне:

– Ты остался таким же хорошим.

– Ты нравишься мне, когда остаешься верна себе, – сказал я ей в спину, но ответом мне послужили ее тихие шаги по лестнице.