Дорогая Харриет!

Должен рассказать тебе о том, что увидел. Вряд ли ты поверишь, и хотя бы в этом мы будем с тобой едины. Я и сам до сих пор не верю собственным глазам.

Но обо всем по порядку. Честное слово, руки дрожат от волнения. Я должен осмыслить, представить, как здесь оказался. Итак, я в самолете – не в большом пассажирском лайнере, как ты, должно быть, вообразила. Здесь нет ни длинных рядов удобных кресел, ни кабины пилотов. Нет, Хэтти, я сижу в тесном отсеке военного самолета. На стенках длинного прохода закреплены разные приборы и оборудование. В единственном иллюминаторе далеко внизу вижу голубую воду – по всей вероятности, мы где-то над Тихим океаном. Летим уже несколько часов.

Ситуация очень осложнилась.

Прости за тон, в котором я закончил прошлое письмо. На меня нахлынули чувства, и я потерял самообладание. Много лет не испытывал подобных ощущений или старался их подавлять. Видишь ли, с годами мне стало ясно: работа и эмоции несовместимы. Я научился воспринимать голую логику проблемы и физические свойства каждого процесса, не поддаваясь произвольным вспышкам чувств.

Порой не удается с собой совладать, и сразу наваливается умственная слепота. В подобных случаях приходится открывать тайный сейф. Никогда тебе о нем не говорил, Хэтти, но теперь ты уже достаточно взрослая. Так или иначе, пора кому-то рассказать. Так вот, сейф сделан из самого прочного металла – вольфрама. Сверху в нем есть прорезь, плотно прикрытая крышкой, которая никогда не отодвигается. Внутри – тишина, мрак и пустота без формы и размера. Закрыв глаза и сосредоточившись, я способен упрятать эмоции в этот ящик и хранить их там до тех пор, пока не будет решена текущая проблема.

Именно такую процедуру я сейчас должен проделать с воспоминаниями о Джоне.

Иначе мне не выжить…

Продолжу с того места, где остановился вчера, Хэтти. В здании посреди пустыни было совсем немного людей, и те, с кем мне приходилось сталкиваться, в разговоры не вступали. Они заходили в комнату, которую занимал Страж, сдавали ему папки и планшеты с закрепленными на них листами бумаги, а потом без слов исчезали.

Ночь я провел в холодном помещении с металлическими стенами. Когда проснулся, меня отвели в комнату, напоминающую ту, где держали Джона. Там ко мне присоединились Страж и его молчаливый напарник. Страж остался стоять, занимая своей мощной фигурой почти все свободное место, второй же сел, открыл блокнот и принялся писать.

– Знаете, когда я первый раз увидел, как человек получает пулю в голову? – заговорил Страж, меряя тесную комнату медленными шагами. – Я не помню. Не могу сказать, что это хорошо – просто как-то растворилось во времени. Хотя отчетливо вспоминаю, о чем думал. Странно, правда? Не можешь восстановить в памяти самого события, зато точно знаешь, что тогда бродило в голове.

– И что же у вас бродило?

– Что мне никогда не забыть этого эпизода – он теперь со мной на всю жизнь. Однако время шло, и тот случай канул в вечность, как и многие другие. Я знаю, Гарольд, сейчас вы чувствуете, будто смерть Джона будет преследовать вас все оставшиеся годы. Ничего подобного. Так не бывает.

Я попытался изобразить улыбку, но не особо преуспел.

– Так вот, насчет Джона… – продолжил Страж. – Есть какие-то соображения?

– Есть, – вздохнул я.

Второй человек прекратил писать и напряженно уставился на меня.

– Ни к каким определенным выводам я, конечно, не пришел. А мысли… мыслей много. У меня было время рационально оценить вчерашние события, и, если уж мы решили их обсудить, хочу начать с анализа фактов. Можете поправлять меня, если покажется, что я сворачиваю не туда.

Страж молча кивнул.

– Джон Макаллистер работал на каком-то известном вам объекте, а сюда его перевезли, поскольку он начал вести себя странно. То есть Джон проявил сверхъестественную способность знать о событиях, при которых не присутствовал и о которых слышать никак не мог.

Я сделал паузу, ожидая, что со мной согласятся или возразят. Ни того ни другого не последовало – оба мужчины молча смотрели мне в глаза.

– Отсюда следует вопрос: имел ли он возможность загодя где-то наткнуться на информацию иными способами?

– Разве могут быть иные способы?

– На первый взгляд – нет, – слегка пожал я плечами. – Карты – идеальный пример, и Джон точно об этом знал. В колоде пятьдесят две карты. Количество вариаций их расположения при перемешивании равно факториалу числа пятьдесят два. Это число невероятно велико. Представьте, что вы тасуете колоду каждую секунду с самого начала Вселенной: вам даже близко не удастся дважды повторить одну и ту же комбинацию. Поэтому, тщательно смешав карты, вы почти наверняка получите результат, которого в истории еще не было. Если, конечно, у вас нормальная колода, а не…

– Колода была обычной.

– В таком случае логика подсказывает, что Джон никак не мог верно определить последовательность карт. И все же, каковы бы ни были ваши предосторожности, хорошо обученный фокусник, с моей точки зрения, способен провернуть подобный трюк. Мой опыт свидетельствует: каждый невероятный случай – лишь ловкий фокус. Обязательно есть какая-то хитрость, просто я пока не вижу, в чем она заключается. Это проблема номер один.

Страж слегка наклонился вперед.

– Интересно, что вы считаете проблемой номер два.

– Я не сомневаюсь: меня сюда привезли по невысказанному желанию Джона. Но как он срежиссировал мой приезд? Для того чтобы ответить на этот вопрос, я должен знать, кто меня рекомендовал.

– Вы ведь понимаете – я не могу сказать.

– Тогда перейдем к проблеме номер три. Прежде чем застрелиться, Джон точно сообщил мне, что сейчас произойдет.

Страж поднял брови.

– Он предсказал будущее в мельчайших подробностях, – кивнул я.

– Предсказал будущее?

– Естественно, я был настроен скептически. Предположение, что он располагает подобными возможностями, поднимает огромное количество сложных экзистенциальных вопросов о свободе воли и детерминизме, не говоря уж о пределе способностей человека. Честно говоря, я планировал решительно опровергнуть его прогноз.

Страж снова вздернул брови.

– Вы сказали, что были настроены скептически.

– Для меня вчерашний случай – интересная задача, которую я, кажется, решил.

Собеседники не сводили с меня глаз, однако я снова взял паузу.

– Итак? – не выдержал Страж.

– Итак, – сказал я, – ответ зависит от одного обстоятельства.

– Какого же?

– Расскажете ли вы мне наконец, что тут происходит.

Страж нахмурился, и я наклонился к нему через стол.

– Я все понимаю насчет конфиденциальности и секретности – называйте как хотите. Поверьте, я работал с подобными вам людьми. Поэтому меня сюда и доставили. Но вчера погиб знакомый мне человек. Хороший человек. – Я глубоко вздохнул. – Он мертв, и я хочу знать, чем он занимался, где он был, что с ним произошло. Послушайте… у вас вдруг появилась возможность выяснить, может ли человек каким-либо образом заглянуть в будущее. Полагаю, я прошу не слишком многого.

Страж перевел взгляд на напарника, и тот одобрительно двинул бровью.

– Разумеется, мне нужно кое с кем обсудить вашу просьбу.

– Не сомневаюсь.

Следующие четыре часа я провалялся на кровати в выделенной мне комнате, ожидая вердикта. Собственно, заняться все равно было нечем. Я принялся за письмо, однако мысли путались; чувство вины и тревога не давали сосредоточиться. Через некоторое время комната стала казаться тюремной камерой: голые стены и слабый блеск металлического каркаса кровати страшно давили на подсознание. Страж заверял, что я тут временно, и все же мне не давала покоя сцена самоубийства Джона. Да точно ли то был суицид?

Почему Сизиф продолжает толкать камень в гору? Почему мы все этим занимаемся? Десять лет назад на подобный вопрос я ответил бы без раздумий: все дело в вере. Вере в нечто большее, чем значение одного отдельно взятого человека. Раньше ответ дался бы мне легко, а вот сейчас я запинаюсь, будто первый раз услышал этот довод.

Собственно, мне теперь многое дается сложно.

Наконец дверь открылась, и Страж просунул голову в комнату.

– Пойдемте со мной.

Он провел меня по коридору до кабинета с компьютерными мониторами. На сей раз из каждого на нас смотрел незнакомый человек. Некоторые были в костюмах, другие – в военной форме, и я с опаской вспомнил: на прошлой неделе Штаты вступили в войну в Персидском заливе… Что, черт возьми, здесь делают военные? Пара незнакомцев приветствовала меня одобрительной улыбкой, остальные смотрели серьезно. Я не сразу сообразил, что вижу не запись, а двусторонний канал связи, типа телефонного видеозвонка. Никогда не сталкивался с подобными технологиями.

Страж предложил мне сесть, а сам остался стоять посреди кабинета. Стоял навытяжку перед этими безымянными людьми, и от его добродушия, признаки которого я отмечал ранее, не осталось и следа.

– Прошу кратко и точно объяснить, к каким выводам вы пришли. В зависимости от качества информации решение о вашем допуске может быть пересмотрено.

– Я выдвигал совсем не такие условия.

– Нет, не такие, – жестко глянул на меня Страж.

– Что ж, тогда сообщить мне нечего.

Страж нетерпеливо блеснул глазами, а несколько человек на мониторах раздраженно заерзали.

– Гарольд, мы здесь не в игрушки играем.

– Вся жизнь – игра, – вздохнул я. – Мы просто пытаемся определить ее правила. Вот смотрите: вы находитесь в тупике, для меня это очевидно. Вы обратились ко мне, и я прошу только одного – давайте работать вместе.

Я встал и сделал шаг к двери.

– Если моя просьба невыполнима, мне здесь делать нечего.

– Подождите, Гарольд.

Смотритель обернулся к мониторам и замер в ожидании. Прошло несколько секунд, минута, затем один из людей на видеосвязи коротко кивнул.

– Итак, мне дали полномочия посвятить вас в один нюанс. Только в один… – обратился ко мне Страж. – Получив информацию, вы поделитесь своими соображениями, тогда и определим, в какой точке мы находимся.

– Почему я вдруг должен согласиться? Ваше предложение – все равно не то, чего я просил.

– Джон участвовал в экспедиции, находящейся на грани серьезного открытия. Всего в ее составе было десять человек – блестящих специалистов, каждый в своей области. Живыми вернулись двое. Они выжили, но… стали другими. Учитывая случай с Джоном, у нас остался лишь один участник. Полагаю, когда я назову его имя, вы сами захотите рассказать все, что пришло вам в голову.

Я вскинул брови и язвительно улыбнулся.

– Вот как? С чего вы взяли?

– Единственная оставшаяся в живых – доктор Наоко Танака.

Тебе ее имя, скорее всего, ничего не скажет, Хэтти, и в этом только моя вина. Ты ведь знаешь, я всегда был человеком скрытным. В моей жизни достаточно фактов, которые я не раскрывал – ни тебе, ни Бену, ни тетушке Поппи. Вообще никому, если на то пошло. Никому, кроме Наоко. Наверное, именно поэтому я и попросил ее выйти за меня замуж.

Раз уж ты никогда о ней не слышала, придется тебе кое-что объяснить.

Я познакомился с доктором Танакой, когда работал младшим врачом в одной из больниц Национальной службы здравоохранения в Лондоне. Почти двадцать лет назад, в семьдесят третьем. Мне исполнилось двадцать восемь, и я, находясь на завершающем этапе хирургической практики, еще не имел квалификационной категории. Наоко меня курировала, хотя была лишь на пару лет старше. Отношения между нами сложились профессиональные, и я быстро стал считать ее наставником. Будучи, безусловно, самым талантливым врачом в больнице, она обладала пока недоступным для меня мастерством.

Чтобы ты понимала: я не испытывал сложностей с овладением медицинскими знаниями. Я легко осваивал и принципы работы человеческого организма, и диагностику, и необходимые назначения. Мог спрогнозировать исход заболевания. Все эти аспекты укладывались в голове совершенно естественно, чем я даже бывал недоволен. Говорили, что я исключительно одарен и способен на многое, а я не любил привлекать к себе внимание, никогда не желал славы. Мне внушала отвращение самоуверенность, свойственная многим моим коллегам. Знаешь, как говорил святой Петр? Итак, смиритесь под крепкую руку Божию, да вознесет вас в свое время.

Задача состояла в том, чтобы учиться, а не производить впечатление. Наш организм напоминает огромную сложную головоломку, каждый фрагмент которой четко вписывается в свое место – достаточно чуть отступить назад, и будет видна полная картина. Именно эта особенность в первую очередь влекла меня к медицине, хотя интерес к физике никогда не уходил на задний план. Разрешение загадок и тайн природы требовало некоторой обособленности, и мне это подходило. Сама жизнь учила меня держаться замкнуто.

Работа младшим врачом, особенно во времена, когда мне еще не присвоили квалификацию, стала совершенно противоположным опытом. Беспокойные смены, недосып, горы бумажной работы… Не к этому я готовился. Как ни прискорбно, медицинские карточки и рецепты были для меня едва ли не более важны, чем пациенты.

Первый раз мы с Наоко пообщались вне рамок профессиональных обязанностей, когда нам поручили одного больного. Она попросила меня рассказать пациенту о возможных вариантах хирургического вмешательства.

У нее были исключительно добрые глаза; именно на них люди в первую очередь и обращали внимание.

Когда мы вошли в палату, пациент встревожился: так часто случается при виде нового врача, особенно хирурга. Тем не менее взгляд Наоко, казалось, его успокоил. Он проникся уверенностью – мы пришли ему помочь.

Впрочем, тогда я об этом не задумался – в течение следующих двадцати минут мне предстояло посетить еще трех больных, потом описать в карточках последние две операции, а тем временем мой обед остывал в ординаторской. В общем, я, как робот, оттарабанил короткую речь об анестезии, методе вскрытия брюшной полости и периоде восстановления. Бедняга побледнел; в его глазах заметался страх.

– Вы точно хороший хирург? – робко спросил он. – Лучше у них нет?

На секунду остановившись на пороге, я раздраженно пожал плечами.

– Как я, по-вашему, должен ответить на этот вопрос?

Через пару часов Наоко нашла меня в служебной комнате, где я мрачно доедал остывший обед.

– Вам не стоило себя так вести, – заявила она, встав у стола.

– Как именно?

– Общаться с пациентом, словно он – не более чем требующая решения проблема.

Я уставился на нее.

– Мне было странно слышать его вопрос – он не имел никакого отношения к делу. Я изложил пациенту факты. Более ему ничего знать не требовалось.

– Ничего подобного, – возразила Наоко. – Вы рассказали ему ровно то, что вам необходимо знать как врачу. Больному нужно больше.

Я нахмурился, не понимая, как реагировать. Мы встретились взглядами, и я восхитился ее прекрасными карими глазами. Они останутся у меня в памяти навсегда.

– Многие считают эмпатией способность поставить себя на место другого в определенной ситуации, – продолжила Наоко, чуть наклонив голову к плечу и удерживая мой взгляд. – На самом деле они не совсем правы. Вы должны понять, каково приходится именно конкретному собеседнику, ведь его чувства могут существенно отличаться от ваших. Больному необходимо было услышать, что вы – замечательный доктор. Лучший на планете Земля. Разве так сложно удовлетворить желание человека?

– Мы тут все замечательные врачи, – махнул рукой я. – Я никому не уступаю, мне никто не уступает.

– Неправда! – фыркнула она. – Да вы и сами знаете. Я видела, как вы работаете с самыми трудными случаями. Некоторое время специально за вами наблюдала. У вас есть потрясающая особенность, Гарольд. Сталкиваясь со сложной задачей, вы… вы вспыхиваете, как спичка. Никогда такого не видела.

Я смущенно заерзал, а Наоко обошла стол и положила ладонь мне на плечо.

– Это дар, – сказала она, – прекрасный дар, но больше всего меня поражает, что вы о нем будто не подозреваете. Пытаетесь загнать его вглубь, отталкиваете от себя людей. Делаете все возможное, лишь бы выглядеть скромным парнем, а в итоге ваша душа от этих попыток черствеет.

Ее слова меня тогда зацепили и надолго запали в голову. Никто и никогда не был со мной настолько откровенен. Наоко, как человек прямой, всегда говорила в лицо, что о тебе думает.

С того дня я старался как можно чаще работать с ней в паре, брать у нее уроки жизни. Больница действительно не способствовала душевности, а Наоко была добра сама и меня учила чистой, неподдельной доброте.

Бывает, совершаешь некоторые поступки не потому, что так хочешь, а потому что стремишься стать человеком, которому на самом деле хочется их совершать. Наоко казалась мне именно таким, безупречным во всех отношениях человеком.

Начали мы с профессионального наставничества, однако затем отношения переросли в нечто большее. В некоторых случаях мы трудились до поздней ночи – иногда в ее квартире, иногда у меня. Обладая блестящим умом, Наоко тем не менее страшно переживала по поводу каждого врачебного решения. Она никогда не рассматривала пациента как проблему, видела в нем личность на фоне житейских обстоятельств, надежд и чаяний. При любом хирургическом вмешательстве Наоко тщательно оценивала эффект и долгосрочные последствия, способные сказаться на качестве жизни. Мы вместе анализировали каждый случай, обсуждали возможные варианты и вероятности. Во время обсуждения диагнозов Наоко обычно говорила, что я помогаю ей совершенствоваться, – и ошибалась. Это она заставляла меня смотреть на людей так, как я никогда не умел.

Наоко развивала во мне гуманиста.

Как только закончился этап ее кураторства и я сменил место работы, мы начали встречаться. Боюсь, даже не смогу тебе сказать, Хэтти, как именно начались наши личные отношения. Все произошло естественно – я будто прыгнул со скалы или отдался воле течения.

Хотя инициативу проявила она, видя, насколько я ею увлечен. Честно говоря, я в то время был настолько застенчив, что Наоко долго пришлось бы ждать шага с моей стороны. Возможно, она ждала бы его до сих пор. Через четыре месяца мы стали жить вместе в милой квартирке с двумя спальнями на севере Лондона. Нам хватало в ней места и для жизни, и для работы.

Сперва я страшно не хотел переезжать из своей, однокомнатной. Боялся лишиться привычного уединения, тишины… однако проблема оказалась надуманной. Все обстояло с точностью до наоборот. Наоко часто с головой погружалась в свои маленькие, сугубо личные хобби, испытывая в это время приступы глубочайшей сосредоточенности. Когда на нее накатывало, она переставала меня замечать. По выходным занималась готовкой – тщательно промывала рис, затем перемешивала и варила. Подолгу сидела в своей комнате, вырезая миниатюрные скульптуры – японские нэцкэ, – потом уходила на пробежку и, вернувшись домой, после обеда отдыхала в гостиной, тихонько напевая себе под нос.

Мне нравилось, как она ведет себя дома. Я часто садился и наблюдал за ее работой, любуясь забранными в хвостик волосами и сосредоточенным лицом. Порой в такие минуты задумывался: что происходит у нее в голове? Она надолго уходила в свой собственный мир, куда я не мог надеяться заглянуть даже одним глазком. Ум Наоко, в отличие от иных встречавшихся мне в жизни загадок, не давал ключика для раскрытия таящихся в нем секретов. Вероятно, Хэтти, ты удивишься, однако в этой неразрешимой тайне я находил умиротворение. Впервые моя собственная жизнь показалась простой – в ней была некая, будто дарованная свыше гармония.

Я даже стал вновь посещать церковь, выкраивая время в напряженном графике. На мессы не ходил и угрызений совести по этому поводу не испытывал. Предпочитал появляться в церкви вечером, порой почти ночью, когда там никого не было. Получал храм в полное свое распоряжение.

Поженились мы через год, пятого марта семьдесят пятого. Мне к тому времени исполнилось тридцать, и жизнь будто началась заново.

Еще через год в нашем маленьком мире появился Санти. Наоко взяла длительный отпуск за свой счет и уехала в Осаку навестить родных. Я встречался с ними лишь раз, на свадьбе. Чувствовал себя ужасно неловко на этом торжественном мероприятии. Рассчитывая на скромную тихую церемонию, не пригласил ни Бена, ни тетю Поппи – почему-то сильно стеснялся. Наоко же настояла, что ее отец обязательно должен посетить наше бракосочетание. Мои родители к тому времени уже умерли. Откровенно говоря, мне тогда все еще было сложно общаться с окружающими. Не умел сплетничать, затруднялся соответствовать скрытым от меня социальным ожиданиям. Самим собой я становился лишь наедине с Наоко.

Пока она отсутствовала, меня пригласили на хирургическую консультацию по поводу удаления аппендицита. Больной оказался маленьким мальчишкой, единственным пациентом в палате – лет, наверное, шести или семи.

Когда этого худенького кареглазого мальчугана с копной черных волос привезли в больницу, он был крайне слаб и сонлив из-за сильной лихорадки. Никто не знал, откуда он взялся и где его родители. Я расспрашивал и лечащего врача, и медсестер, однако ничего не выведал. Нашли на улице, на морозе, вызвали скорую – вот и вся история.

Видимо, мальчик бродяжничал, голодал и мерз, но неповоротливая государственная машина его не видела в упор. Документов у бедолаги не было, говорить он не умел – ни на английском, ни на каком другом языке. Мы сделали все возможное: обратились в службу социального обеспечения, вылечили от лихорадки, а что дальше? Выпишешь, и его поглотит система. Возможно, парнишку отдадут на воспитание в патронатную семью, если повезет, а скорее всего в детский дом, размышлял я. В таком возрасте детей уже не усыновляют. Какой у мальчика выбор?

Мы работали в медицине, чтобы лечить людей, восстанавливать их здоровье, – а больше ничего предпринять не могли.

Каждый день, проходя мимо палаты, я видел страх на маленьком личике. На социальных работников и санитарок, меняющих постельное белье, мальчик смотрел немигающими испуганными глазами. Явно не понимал, где находится. Он был настолько одинок, что я не мог ему не сопереживать. Знал, как ощущает себя выброшенный из привычной жизни человек.

У меня возникла нехарактерная потребность докопаться хоть до какой-нибудь информации о маленьком страдальце. Я связывался с благотворительными фондами и приютами для бездомных – вдруг мальчика кто-то признает? Дома допоздна сидел на телефоне, набирая то один номер, то другой, и наконец распорядитель бесплатной столовой в ближайшей церкви сообразил, о ком идет речь.

Несколько месяцев назад прибыло судно из Сантьяго, перевозившее скрывающихся от режима Пиночета чилийских беженцев. Среди них был и наш мальчонка. Сойдя на берег, он оказался в полном одиночестве – ни семьи, ни друзей. По всей видимости, его родители, как и тысячи других чилийцев, сгинули в концентрационных лагерях и тюрьмах.

Мальчик был предоставлен сам себе. Разумеется, существует система, обеспечивающая беженцев жильем или хотя бы предоставляющая размещение в приюте, однако это гигантская машина, и люди порой проваливаются сквозь крупные ячейки ее сети, особенно если об их существовании никто не знает.

Когда Наоко вернулась, я сразу рассказал ей о мальчике. Она молча меня выслушала и задала единственный вопрос:

– Как правильно поступить в этом случае?

– Мне хотелось бы ему помочь, – ответил я.

– Каким образом?

Я пожал плечами.

– Не знаю. Что мы можем? По большому счету, лучшим исходом будет, если кто-то заберет его к себе в семью, чтобы он рос в окружении любящих людей.

Наоко долго и пристально на меня смотрела, а потом нарушила молчание:

– Почему же мы до сих пор его не взяли?

На этом была поставлена точка.

Мы подписали документы, налагающие на нас обязанности патронатной семьи, и забрали мальчика домой.

Особых проволочек не возникло – мы были идеальными кандидатами: молодой женатой парой со стабильным доходом.

Поскольку имени парнишки так никто и не узнал, мы назвали его Санти – сокращенно от Сантьяго. Так решила Наоко: хотя сироту приютили белый британец и японка, она не хотела, чтобы мальчик забывал о своих корнях.

Забавно… На работе Наоко никогда не была уверена на сто процентов, что остановилась на правильном варианте. Долго думала о передвижениях по карьерной лестнице, о финансовых вопросах. Но когда дело касалось гуманистических соображений, она становилась тверда как кремень.

Я любил ее всем сердцем и до сих пор люблю.

Поэтому мне так тяжело далось расставание…

Меня вновь усадили на стул лицом к мониторам, словно готовили к интервью. Страж замер рядом, и я вдруг забыл обо всех своих аргументах.

Не представлял, захочет ли Наоко вновь меня увидеть. Но, так или иначе, она выжила в таинственном испытании, которое свело с ума Джона, и при этой мысли во мне зародилась непоколебимая уверенность.

Какой бы ни была упомянутая Стражем экспедиция, я знал, почему должен посетить объект: мне следовало разгадать загадку и найти решение, а потом выбросить все из головы и двигаться дальше. Боялся – если не последую этому плану, вольфрамовый сейф в мозгу откроется, его зловещее содержимое извергнется и испортит жизнь, которую я сам для себя создал. Я просто не имел права отступить.

Откашлявшись, я собрался с духом.

– В середине восьмидесятых мне довелось работать с исследователем Уильямом Кондоном. – Люди на мониторах заметно напряглись. – Вы его знали? Очаровательный человек, выдающийся нейробиолог. Нас наняли изучить природу странной череды убийств на Балканах. Местная полиция зашла в тупик, Интерпол тоже был сбит с толку. Меня пригласили в группу, поскольку точки, где произошли убийства, образовывали на карте необычные геометрические фигуры – убийца словно закодировал какое-то сообщение. Итак, полиции потребовался ученый, способный разобраться в подтексте послания. Порекомендовали меня. Увы, серия убийств получила широкую огласку, и в итоге на копов свалилось около сорока чистосердечных признаний. Каждый из признавшихся привел неопровержимые доказательства собственной виновности. Тридцать девять из них, разумеется, солгали. Возможно, что и все сорок. Из данных криминологической экспертизы следовало: во всех случаях действовал один и тот же человек. Как тут докопаться до истины?

Несколько человек на мониторах невольно наклонились к своим экранам, а один что-то записал на клочке бумаги.

– Как я уже упоминал вчера, случай Джона – сложная задача, тем более учитывая предсказание собственной смерти. Есть логичное, хотя и не слишком правдоподобное объяснение: он играл со мной, надеясь, что события будут развиваться именно так, как в итоге и случилось. Однако зачем он это делал, по-прежнему остается загадкой. Тем не менее имелась вторая, еще менее правдоподобная версия, которую мне следовало исключить.

Пара человек на экране одобрительно кивнули.

– Кондон на Балканах научил меня обращать самое пристальное внимание на так называемые микровыражения лица, зависящие от непроизвольных импульсов в миндалевидном теле мозга. Этот феномен был открыт Хаггардом и Исааком за несколько лет до нашей миссии, однако в криминалистике никогда не использовался. Исследование показывает: невзирая на способность человека лгать и выдумывать, на замедленной до предела записи мы можем увидеть мимолетное отражение настоящих эмоций. Эти вспышки длятся буквально доли секунды и в обычных условиях неразличимы, однако человеческий мозг контролировать их не умеет. Неважно, собираетесь ли вы солгать, сыграть или иным способом скрыть свои мысли. Микровыражения вас выдадут.

Улыбнувшись, я продолжил:

– Цицерон когда-то сказал: лицо – зеркало души. Интересно, понимал ли он, насколько попал в точку? Я изучил микровыражения лица Джона на предоставленной мне записи. Они проявлялись, хоть я и боялся, что ничего не обнаружу – настолько Джон был бесстрастен. Он вел себя, словно запрограммированный робот, и все же я заметил мгновенные отголоски подлинной эмоции. Джон испытывал отвращение, когда на него кричали. Я видел в его лице презрение и грусть. Даже… проблеск радости, когда он увидел меня.

Я покачал головой.

– Однако ключевой момент в другом: микровыражения появлялись не в качестве реакции на события, а возникали до их наступления. Поверьте, я много раз воспроизводил пленку. Фокус с колодой, допрос, самоубийство… Он не пытался ничего сочинять, знал обо всем заранее, словно видел предстоящее тысячу раз. Звучит невероятно, и все же я готов уверенно заявить – Джон обладал способностью прозревать будущее. Я прочитал это в его лице.

На некоторое время в комнате повисла тишина. Люди на мониторах, похоже, общались друг с другом, однако их голоса были почти не слышны. Я задумался: интересно, куда делся напарник Стража? По моим ощущениям, прошла целая вечность, и наконец с одного из экранов Стражу решительно кивнули. Встрепенувшись, он подошел к компьютерам и выключил их. Мы остались вдвоем.

– Вам дали разрешение выехать на объект, – повернулся он ко мне. – Возможно, вам удастся продолжить там свое расследование.

– Где находится объект?

Страж покачал головой.

– Иную информацию я сейчас давать вам не уполномочен. Не пытайтесь задавать вопросы, Гарольд, не испытывайте судьбу. Все поймете, когда окажетесь на месте.

Он жестом предложил мне подняться и выйти из комнаты. Как только дверь за нами закрылась, каменное лицо моего сопровождающего расслабилось. Хмыкнув, Страж покачал головой.

– Господи, до чего же вы упрямы, Гарольд! Мне говорили, что с вами непросто, но вы превзошли мои ожидания. Собирайте вещички, наш самолет улетает через полтора часа.

В самолете всего три пассажира: я, Страж и его молчаливый коллега. Страж травит анекдоты и потчует нас байками о военном прошлом, однако я давно перестал его слушать. Некоторое время даже не выглядывал в иллюминатор. Все равно смотреть там не на что – внизу безбрежная синева водной пустыни. Постоянно пялиться на нее утомительно, поэтому я принялся упорядочивать свои соображения и начал писать тебе письмо.

Разумеется, Страж настаивает на полной секретности, поэтому пришлось ему объяснить: письма представляют собой нечто вроде дневника научных наблюдений. Я обязательно должен доверить мысли бумаге, если от меня ждут помощи, и к этим заметкам буду обращаться по мере необходимости. Не знаю, каким образом отправить тебе мою писанину, Хэтти. Договорился с собой, что буду искать подходящего случая, и на том пока успокоился.

Час назад мы увидели объект. Мои спутники вскочили и приникли к маленьким иллюминаторам. Я последовал за ними и разинул рот, не сразу осознав, что предстало перед моими глазами.

Вдали виднелось нечто вроде огромной чернильной кляксы или шрама на чистом горизонте.

Назвать объект просто горой было бы неправильно. Да, у него очертания горы, возвышающейся над океаном и упирающейся вершиной в голубое безоблачное небо. Похоже, состоит она из скальных пород, поднявшихся со дна в силу тех же геологических процессов, которые дали жизнь всем прочим горам на планете.

Но ее размер… Боже, Хэтти, она невероятно огромна!

Пишу эти строки, пока мы приближаемся, хотя мои спутники уверяют: лететь еще добрый час.

В восьмидесятых мне приходилось бывать в Бутане и в Индии. Я видел Гималаи, разглядывал могучий Эверест, и был тогда безмерно потрясен. Однако сегодня я столкнулся с совершенно иным, грандиозным феноменом. Мы летим на высоте около тридцати тысяч футов, а гора вздымается над нами, словно пытаясь вырваться из нашего мира и пронзить небосвод.

Я прижался носом к иллюминатору, глядя вверх, как будто ожидая увидеть резвящихся на самой вершине богов Олимпа.

– Какова ее высота?

– По предварительным оценкам, – откликнулся Страж, – от тридцати восьми до сорока двух тысяч футов.

– Это невозможно! – У меня бешено заколотилось сердце. – Ни одна гора в мире не достигает подобной высоты. Как, черт возьми, может образоваться подобное чудище? Нет, так не бывает! Почему никто о ней не знал? Как я мог ничего не знать?

– В том-то и соль, Гарольд. – Страж холодно улыбнулся. – Пару месяцев назад этой горы не было.