Несса Крайл не согласилась ехать в Роэн, пока не проверила мой слух.

— Сядьте, — велела она, закрывая дверь аптеки перед носом у любопытного покупателя. — Левое ухо.

— С моим слухом всё в порядке.

— Это говорят люди, которые семь лет не держали рабочий камертон. Сядьте.

Аптека у старого моста пахла сушёной мятой, спиртом и нагретым стеклом. За прилавком висели связки корней, а половину дальней стены занимали весы и колбы. Ни одного храмового знака.

Я села. Несса проверила уши маленьким зеркалом, ударила три камертона за моей спиной и попросила поднять руку, когда перестану слышать звук. Потом заставила пройти по прямой с закрытыми глазами.

— Правое ухо лучше на две секунды, — заключила она. — Равновесие сохранно. Когда в последний раз проводили глубокое слушание?

— Семь лет назад.

— Почему перестали?

— Долго рассказывать.

— Мне ехать два часа. Время есть.

— Сначала разрешение.

Арлен Вес получил мою курьерскую копию, но утром уехал разбирать спор о границе пастбищ. Его секретарь выдал мне подписанное накануне временное предписание: одна диагностическая процедура на одном яйце, при лицензированном медицинском свидетеле, с регистрацией каждого инструмента и без права изымать материал из скорлупы.

— Удобно, — сказала Несса, прочитав бумагу. — Он заранее предположил, что вы придёте ко мне.

— В городе есть другой лицензированный химик?

— Есть храмовый.

— Тогда предположение было несложным.

Она запросила шесть крон за день, две за поверку и ещё две за срочность. Я заплатила восемь и предложила за срочность бесплатное купание после открытия гостиницы.

— Если вода чистая, — уточнила Несса.

— Вы сами проверите.

— Умно. Не люблю умных должников.

— Я ещё не должник.

— Через два часа станете. У вас лицо человека, который нашёл живое яйцо в разорённом поместье.

Мы выехали из Белого Брода в полдень. Несса управляла своей двуколкой, не доверив мне ни вожжи, ни ящик с реактивами. По дороге я рассказала о физическом ритме, серой пробке и трёх возможных эмбрионах. О суде Кассен она знала из газет.

— Вы та самая Лиора Вайрен? — спросила она.

— Больше нет.

— Я о заключении.

— Та самая.

— И Рейнар Кассен находится в Роэне.

— Да.

— Прекрасно. Ненавижу скучные вызовы.

У ворот нас встретил Кель. Канал держал давление, температура четвёртого яйца не опускалась ниже отметки. Рейнар дважды проверял её вместе с Марой, огонь не использовал.

Несса осмотрела его ладони раньше кладки.

— Снимите повязки.

— Не нужно.

— Тогда я не допущу вас к процедуре как источник огня.

Он снял.

На правой ладони волдыри подсохли, но красная полоса дошла до середины предплечья. Слева чёрный след обсидиана стал заметнее.

Несса провела над кожей серебряным щупом. Кончик покрылся инеем.

— Штифт вытягивает тепло в окружающие ткани. Кто его ставил?

— Храмовый хирург.

— Имя?

— В приговоре нет.

— Значит, придётся искать по рубцу. Сегодня дадите не больше трёх слабых импульсов. При боли за грудиной прекращаете сразу.

— У меня там всегда болит.

— Тогда сообщите, когда станет сильнее.

Рейнар посмотрел на меня.

— Вы специально нашли женщину, которая разговаривает приказами?

— Она нашла меня сама, — ответила Несса.

В гнездо спустились вчетвером: я, Несса, Рейнар и Мара как хозяйственный свидетель. Ив остался у двери. На столе я разложила два отцовских камертона, храмовый инструмент Северина, серебряную нить, часы, термометры и чистую свидетельную пластину.

Начала с поверки.

Несса закрепила эталонную пластинку на деревянной раме. Я ударила первый камертон, дождалась устойчивого тона и подвела зубцы к отметке. Песок на пластинке собрался в ровный овал.

Второй дал узор с небольшим смещением вправо. Допустимо после долгого хранения, но я записала поправку.

Храмовый камертон Северина создал идеальную окружность.

Слишком идеальную.

— Что не так? — спросила Мара.

— Пока ничего доказанного. Его настраивали на подавление боковых колебаний. Для контрольного инструмента это необычно.

— Поэтому вы его не используете? — спросил Рейнар.

— Использую последним. Для сравнения.

Я выбрала четвёртое яйцо. Оно сохраняло самый отчётливый физический ритм и, по словам Рейнара, могло принадлежать Кассен. Проверить родство сегодняшнее разрешение не позволяло. Только жизнеспособность и источник замедления.

Мы обвели ложе тонкой серебряной нитью. Концы закрепили на двух камертонах, не касаясь скорлупы. Несса измерила температуру в четырёх точках и проверила, нет ли трещин. Мара записала время.

— Первое согласие, — сказала я Рейнару. — Разрешаете использовать ваш огонь для диагностической процедуры продолжительностью не более трёх импульсов?

— Разрешаю.

— Вы можете отозвать согласие в любой момент.

— Знаю.

— Скажите вслух.

Он сдержал раздражение.

— Могу отозвать согласие в любой момент.

— Моё согласие: разрешаю вам поднести ладонь к четвёртому яйцу на расстояние одной четверти локтя. Скорлупы не касаться. Огонь давать только по команде.

Мара записала обе формулировки.

Я опустилась у тупого конца яйца. После семи лет пальцы помнили положение лучше, чем хотелось. Большой палец на рукояти. Указательный поддерживает основание. Не сжимать. Не торопиться.

Первый удар — нижним камертоном.

Тон прошёл по серебряной нити и вернулся в металл слабой дрожью. Я закрыла глаза.

Вода в каналах шумела справа. Дыхание Мары было поверхностным. Несса перевернула песочные часы. Рейнар стоял неподвижно.

Из яйца пришёл ответ.

Один низкий импульс. Пауза. Второй, слабее.

Жизнь.

Я не позволила себе назвать её иначе.

— Огонь. Первый импульс.

Рейнар поднял ладонь. Тепло коснулось серебряной нити, и та отозвалась высокой нотой. Я ударила второй камертон.

Ритм эмбриона ускорился на две доли. Между ударами появилась мелкая дрожь, будто сердце пыталось вспомнить правильный темп.

Потом пришёл третий звук.

Он запоздал на знакомый интервал.

Не принадлежал основному ритму. Не совпадал с огнём Рейнара. Узкий, ровный, искусственно удержанный удар.

Я открыла глаза.

Семь лет назад он звучал из обгоревшей скорлупы дома Кассен.

— Что вы услышали? — спросила Несса.

— Запаздывающий импульс. Отдельный от сердечного ритма.

— Такой же? — спросил Рейнар.

Он не уточнил, как семь лет назад. Не требовалось.

— По интервалу — такой же. Продолжаем, чтобы зафиксировать.

Я сменила положение верхнего камертона. Тон вошёл глубже. В висках появилась первая тяжесть.

— Огонь. Второй импульс.

Рейнар дал тепло. Красное свечение было слабым, но чёрная линия на его запястье дёрнулась вверх. Серебряная нить завибрировала.

Основной ритм яйца ответил сразу.

Третий удар пришёл позже и погасил часть отклика, словно на звучащий металл положили мокрую ткань.

Именно поэтому развитие замедлялось. Искусственный импульс не просто сопровождал жизнь — отнимал у неё каждый третий ответ.

— Стоп огонь, — сказала я.

Рейнар опустил руку.

— Вы использовали только два, — напомнила Мара.

— Третий не нужен. Модель повторилась.

Я потянулась к часам и промахнулась. Край стола сместился вправо. В левом ухе возник тонкий звон.

Несса поймала меня за локоть.

— Сколько пальцев?

— Три.

— Их два.

— Тогда уберите руку, я вижу вашу тень.

— Процедуру прекращаем.

— Сначала контрольный инструмент.

— Нет.

— Разрешение на одну процедуру. Если сейчас не сравнить камертон Северина, завтра придётся получать новое и снова тревожить яйцо.

Несса посмотрела на мои зрачки, затем на песочные часы.

— Без огня. Десять секунд. После этого вы ложитесь, даже если император лично попросит продолжить.

— Согласна.

Я взяла храмовый камертон.

Металл казался тяжелее отцовского. Ударила один раз и подвела к серебряной нити.

Основной ритм пришёл. Третий импульс начал подниматься за ним — и исчез.

Храмовый камертон его гасил.

— Достаточно, — сказал Рейнар.

Я не сразу поняла, что это команда мне. Звон в ухе усилился. Сквозь него проступил ещё один слабый удар яйца.

— Лиора. Отпустите инструмент.

Я разжала пальцы. Рейнар подхватил камертон за рукоять, не задев нить. Несса сняла соединение с ложа. Мара отметила время окончания.

Меня усадили на скамью. Несса дала понюхать нашатырную соль. Желудок сжался; я успела наклониться к ведру.

— Глубокая проверка не чаще одной в день, — сказала она, когда я смогла выпрямиться. — В вашем случае — раз в два дня, пока не привыкнете.

— У нас нет времени привыкать.

— Тогда научитесь останавливаться раньше. Мёртвый слушатель не спасает яйца.

Рейнар стоял у стола. На правой ладони снова проступила кровь: один волдырь лопнул. Он спрятал руку только после того, как заметил мой взгляд.

— Боль за грудиной усилилась? — спросила Несса.

— На втором импульсе.

— Почему не отозвали согласие?

— Она остановила раньше.

— Это не ответ.

— Другого не будет, — сказал он её же словами.

Несса фыркнула и занялась пластиной.

На серебре остался рисунок из двух овалов. Первый был неровным, но замкнутым. Второй начинался рядом и обрывался в точке, где храмовый камертон погасил импульс. Несса посыпала поверхность фиксирующим порошком и накрыла стеклом.

— Для суда этого мало, — сказала я.

— Для повторной проверки при магистрате — достаточно, — ответила она. — Но сначала хочу понять, что создало второй овал.

Она надела перчатки и осмотрела край ложа. Серую пыль я заметила ещё в первый день. Теперь после резонанса часть её собралась в тонкие ветвящиеся линии у основания скорлупы.

Несса провела по камню влажной полоской бумаги. Та сначала пожелтела, затем стала почти чёрной.

— Соль с примесью крови, — сказала она. — И, вероятно, обсидиановой муки.

— Крови кого?

— Не определю здесь. Но это не минеральный осадок. Смесь наносили в растворённом виде, она впиталась в поры ложа.

— Могла попасть из трубы? — спросила Мара.

— Слишком ровное распределение. Труба оставила бы пятно у входа воды. Здесь обвели весь низ.

Несса собрала четыре образца: с ложа, из пробки главного канала, с внутренней стороны храмового замка и с крышки ящика. Каждый флакон мы запечатали при Маре.

— Вы сказали, соль контролируется храмом, — напомнила я.

— Серая сама по себе продаётся для литейных работ. Но мелкая очищенная фракция с обсидианом — храмовый реагент. Её используют, чтобы подавлять избыток сердечного огня при операциях.

Рейнар посмотрел на чёрную линию под своей кожей.

— И при наказаниях.

— Штифт ставят из сплошного обсидиана, — сказала Несса. — А здесь порошок. Он создаёт поле слабого подавления. На взрослом драконе эффект был бы временным. На эмбрионе — постоянным, пока смесь остаётся активной.

— Кровь нужна для привязки? — спросила я.

— Возможно. Или как проводник. Проверю в лаборатории.

— Сколько времени?

— Два дня на состав. Дольше на происхождение крови.

— У нас сорок дней до Конвокации.

— Тогда не тратьте их на вопросы, на которые я уже ответила.

Она помогла мне подняться. Пол больше не качался, но звон в левом ухе сохранялся. Я проверила яйца обычной трубкой. Четвёртое отвечало чаще, чем до процедуры. Пятое и шестое не изменились.

Глубокое слушание не повредило кладку. Это было единственной победой, которую я позволила себе признать.

Мара отправила нас в дом и велела Келю дежурить у гнезда. На кухне Несса заставила меня выпить сладкий чай. Рейнар сидел напротив, пока она перевязывала его ладонь.

— Завтра я подам заявление о регистрации работы, — сказала я. — И потребую аудит долгов.

— Корвин узнает о разрешении, — ответил Рейнар.

— Уже знает. Секретарь магистрата обязан отправить копию храму.

— Тогда инспектор будет здесь раньше официального срока.

— Пусть. У нас есть свидетельная пластина, образцы и медицинский свидетель.

Несса затянула узел на его повязке.

— Есть предварительные образцы, — поправила она. — Не называйте доказательством то, что ещё не исследовано.

— Поэтому вы едете с нами к Арлену послезавтра.

— Я не соглашалась.

— Вторая бесплатная ванна.

— Отдельная, без детей и пограничников.

— Согласна.

Несса посмотрела на меня поверх очков.

— Вы быстро учитесь быть должником.

После её отъезда я переписала протокол начисто. Рейнар принёс копии старых писем из охотничьего дома — Ив съездил с ним, как мы договорились. Оба обращения действительно вернулись без рассмотрения. На конверте военной прокуратуры стоял маленький штамп канцелярии Первого Огня.

Храм перехватывал не только кладку. Он перехватывал вопросы.

Я вложила письма в серую папку и открыла старый журнал Орена. Рядом с записью о четвёртом яйце нарисовала сегодняшний узор: основной овал и обрывающийся второй.

Семь лет назад я слышала такой же запаздывающий удар и позволила другим назвать его помехой.

Теперь он звучал внутри живого яйца.

Я поставила дату и написала без оговорок: «Обнаружен искусственный подавляющий ритм. Требуется официальное подтверждение».

Чернила высохли. Строка осталась на месте.