Пятое яйцо перестало отвечать в семь утра.

В шесть удар пришёл через пятьдесят одну секунду. Через десять минут — через пятьдесят восемь. В половине седьмого я ждала полторы минуты. В семь не услышала ничего.

Температура не изменилась. Главный канал держал давление. Четвёртое и шестое яйца сохраняли ритм.

— Подавляющий импульс? — спросила Несса.

— Сильнее вчерашнего. Он мог погасить основной ответ.

— Или эмбрион погиб.

— Мог.

Произнести это было необходимо. Иначе решение о вмешательстве принимала бы надежда.

Я подготовила глубокую проверку одного яйца. Не всей кладки: общий контур мог отнять у четвёртого и шестого слишком много тепла. Серебряную нить проложили вокруг пятого ложа, оставив зазор. Рейнару отвели место у стойки. Он выглядел лучше, чем после колокола, но чёрные отростки в груди никуда не исчезли.

— Один импульс до трёх секунд, — сказала Несса. — Если ответа нет, второго сегодня не будет.

— Согласен, — ответил он.

Я разложила перед каждым лист с обязанностями.

Мара следила за температурой и могла прекратить процедуру при росте выше одной целой двух десятых. Несса контролировала наше состояние и имела безусловное право остановки. Кель считал время и записывал каждый импульс. Ив стоял у двери. Рейнар давал огонь только после письменного и устного разрешения.

— Почему письменного? — спросил Кель.

— Если потеряю слух, вы продолжите по листу до безопасного завершения.

— А если вы скажете другое?

— Жест ладонью вниз означает немедленный конец. Он важнее старой записи. Новых действий без моего подтверждения не выполнять.

Рейнар прочитал свой лист дважды.

— После огня отхожу к стене, руки показываю Нессе, к контуру не возвращаюсь, — повторил он.

— Да.

— Даже если яйцо отвечает.

— Особенно если отвечает.

Раньше он спорил бы. Теперь сложил бумагу и положил в нагрудный карман.

В восемь двенадцать мы начали.

Первый камертон дал слабый тон. Каменное ложе ответило водой в трубах. Серебряная нить дрожала от моего пульса, поэтому я убрала левую руку и держала инструмент только правой.

Из яйца не пришло ничего.

Я сменила точку. Звон в ушах возник раньше, чем обычно. Вчерашние опыты с пластинами не были глубоким слушанием, но много часов тонких колебаний утомили слух.

— Состояние? — спросила Несса.

— Звон слабый. Равновесие нормальное. Продолжаю.

Второй камертон вошёл в более высокий тон. Подавляющий ритм поднялся сразу: ровный запаздывающий удар, затем ещё один. Основного ответа не было.

— Огонь. Один импульс, две секунды.

— Разрешаю, — сказал Рейнар.

Красный свет коснулся стойки.

На первой секунде искусственный ритм усилился.

На второй под ним что-то дрогнуло.

— Стоп.

Рейнар погасил огонь и отошёл к стене, как было записано.

Я наклонила камертон, выводя слабый ответ на пластину. Он был слишком глубоким, почти неразличимым. Если завершить сейчас, мы зафиксируем возможное движение, но не узнаем, сохраняется ли сердце. Если продолжить, могла потерять слух и всё равно не получить результата.

— Заканчиваем, — сказала Несса.

— Ещё один цикл без огня.

— Звон усилился?

— Да.

— Тогда нет.

— Основной ответ был.

— Возможный.

— Именно поэтому нужно отделить.

Несса встала рядом.

— Я останавливаю процедуру по медицинскому праву.

Слова я услышала, но будто из соседней комнаты.

Я могла возразить. Могла напомнить, что через двадцать два дня храм заберёт всех троих. Могла назвать ещё десять причин, почему сегодня исключение оправданно.

Потом посмотрела на листы в руках остальных.

Безусловное право остановки придумала я.

Я опустила ладонь.

— Завершаем.

Несса разомкнула нить. Мара закрыла журнал температуры. Кель назвал время, но последнюю цифру я не разобрала.

Когда Рейнар подошёл, его губы двигались без звука.

— Не слышу, — сказала я.

Собственный голос ощущался вибрацией в горле.

Несса ударила ладонью по столу. Я увидела движение, но не услышала даже удара.

Полная глухота наступила быстрее, чем в прошлые разы.

Меня усадили. Несса проверила зрачки и равновесие. Я видела её указания, но не понимала, пока она не написала: «Оба уха. Вероятно, 24–48 часов. Никаких проверок».

Я написала в ответ: «Яйцо?»

Мара поднесла обычную слуховую трубку к пятому ложу. Слушала долго. Потом показала большой палец и записала: «Очень слабый физический удар. Один».

Живо.

Это означало лишь, что в восемь часов двадцать одну минуту смерть ещё не наступила.

Рейнар стоял у стены. Несса показала ему на карман. Он вынул лист инструкции.

Пункт после процедуры: не давать дополнительный огонь, отвести слушателя в дом, проверить собственный ожог, назначить дежурство у яйца каждые десять минут.

Он выполнил всё по порядку.

Не подошёл к ложу с огнём. Не решил, что чувствует Кассен лучше моих приборов. Не попытался говорить так громко, будто громкость могла вернуть мне слух.

Подал руку и ждал, пока я сама возьмусь.

В общем зале звуки исчезли, но жизнь продолжалась. Повариха ставила тарелки — я видела дрожь столешницы. Постояльцы разговаривали, купальщики смеялись, Мара ругала кого-то, размахивая целой рукой. Мир не остановился вместе с моим слухом. Просто перестал объяснять себя заранее.

Несса написала: «Лечь. Пить. Если тошнота — таз рядом».

Я легла в своей маленькой комнате над гостиницей. Рейнар поставил на стол воду и сел у двери.

«Вам велели лежать после сканирования», — написала я.

Он ответил: «Сегодня не сканировали меня».

«Всё равно».

«Дежурю десять минут. Потом Мара».

Я посмотрела на часы. Он действительно ушёл через десять минут. Раньше остался бы, считая собственное присутствие необходимым. Или я считала бы необходимым контролировать его присутствие.

Мара сменила его и принесла хозяйственную книгу.

«Не работа», — написала она. — «Только посмотреть».

В книге стояли подписи дежурных. Пятое яйцо проверяли слуховой трубкой каждые десять минут: Мара, Несса, Ив, Кель. Рядом — температура и давление. На сороковой минуте физический удар повторился. На шестидесятой интервал сократился до пятидесяти пяти секунд.

Они справлялись без меня.

Облегчение пришло вместе с неприятным чувством ненужности. Я обнаружила его и не стала называть разумным.

«Если ритм снова исчезнет, разбудите», — написала я.

Мара перечеркнула строку.

«Если температура упадёт или Несса решит. Ритм проверим сами».

Я хотела возразить. Потом вспомнила, как сама дала ей право.

Кивнула.

Проснулась вечером. Звуков не было. На столе лежали новые записи: пятое яйцо отвечало раз в пятьдесят две — пятьдесят шесть секунд. Подавляющий импульс без инструмента не измеряли. Температура держалась.

Рейнар принёс ужин. Поставил тарелку, показал на неё и сел напротив.

«Вы злитесь?» — написал он.

«На уши».

«На Нессу?»

«Нет».

Это было почти правдой. Я злилась на её правоту, но не на неё.

«На меня?»

«За что?»

«Я не попросил продолжить».

Я положила карандаш.

«Вы выполнили протокол».

«Раньше вы ждали, что я нарушу».

«Раньше вы нарушали».

Он кивнул и написал: «Сегодня не хотел».

«Почему?»

Рейнар долго смотрел на бумагу.

«Потому что яйцу нужна живая вы. И потому что ваше „стоп“ должно работать, даже когда я боюсь».

Я перечитала фразу. В груди стало тесно, но не от магии.

Он протянул руку, остановил над моей ладонью и дождался кивка. Только потом коснулся пальцев.

Я могла притянуть его, поцеловать, попросить остаться на ночь. Но тишина делала меня уязвимой, а сегодняшняя благодарность слишком легко смешивалась со страхом потерять яйцо. Я не хотела, чтобы близость стала платой за правильное поведение.

«Сегодня без поцелуев», — написала я.

«Хорошо».

Он не спросил почему и не обиделся. Посидел ещё пять минут, затем уступил место Нессе.

Ночью я несколько раз просыпалась и касалась стены. По трубе проходила слабая вибрация — вода текла к гнезду. Другого я не могла определить.

На второе утро слух не вернулся.

Я спустилась к завтраку, несмотря на записку Нессы «лежать». Мара показала ведомость. Купальня работала, гостиница была заполнена наполовину, первый охраняемый обоз прошёл без нападения. Кель организовал смены. Ив проверил замки. Рейнар обучал охранников жестами, чтобы не беспокоить меня криком.

Несса усадила меня у окна и провела повторный осмотр. После каждого камертона я должна была отмечать не звук, а ощущение вибрации. Правое ухо реагировало на самый низкий тон, левое — пока ни на один.

Она написала: «Повреждение от перегрузки, не от смеси. Улучшение есть. Не проверять себя каждые пять минут».

«Как понять, что вернулось?»

«Услышите».

«Очень научно».

«Зато бесплатно».

Она нарисовала строение внутреннего уха и показала, где временно отёк проводящих тканей глушит колебания. Никакая настойка не могла мгновенно его снять. Только покой, вода и время. Я попросила написать вероятность постоянной потери.

Несса ответила: «Меньше одной десятой при соблюдении запрета. Выше, если снова полезете в контур сегодня».

Я положила карандаш.

К полудню в общем зале задрожали стаканы. Через подошвы я почувствовала два коротких удара в полу. Работники бросились к гнезду.

Я встала, но Мара преградила дорогу.

«Давление упало», — написала она. — «Остаётесь наверху».

«Я могу смотреть».

«Будете командовать».

«Не буду».

Она подняла бровь.

«Постараюсь».

В гнездо меня пустили последней. На главной трубе дрожала стрелка манометра. Температура четвёртого ложа снизилась на три десятых, пятого — на две. Это не было угрозой, если поток восстановят за полчаса.

Рейнар стоял у центральной стойки, руки держал на виду. Перед ним лежала инструкция аварийного режима. Он показал строку: «Огонь только при снижении больше одной целой пяти десятых».

Я кивнула.

Кель проверил четыре окна и поднял два пальца: воздух скопился во второй развилке. Ив открыл выпуск. Мара контролировала температуру. Несса следила за яйцами обычной трубкой.

Я видела, как они разговаривают, но не слышала. Поэтому не могла отвечать раньше, чем мне сообщали. Не могла перехватить задачу одним приказом. Оставалось наблюдать за цифрами.

Из окна трубы брызнула вода. Стрелка манометра поднялась. Поток восстановился через двенадцать минут.

Никто не использовал огонь.

Мара протянула мне журнал. Все действия были записаны по времени. Падение давления заметил Кель, решение открыть выпуск принял Ив по схеме, отмену аварийного огня подтвердили Мара и Несса.

«Причина?» — написала я.

Кузнец, которого позвали из купальни, показал маленькую стружку в выпускном окне. На ней не было серой соли. Обычный кусок старой пайки после ремонта.

Не каждое повреждение являлось нападением. Иногда труба ломалась, потому что была старой.

Я добавила к записи: «Проверить фильтр на входе, заменить сетку в плановом порядке».

Мара прочитала и написала ниже: «Наконец-то владелица занялась своей работой».

Я показала ей неприличный жест, которому научилась у кузнеца.

Она засмеялась. Я не услышала, но увидела по лицу.

На выходе Рейнар задержался рядом. Показал свой лист, затем на меня и вопросительно поднял бровь.

«Вы всё сделали правильно», — написала я.

Он перевернул лист.

«Мы».

Я исправила первое слово.

В гнезде пятое яйцо снова давало физический удар. Я не могла его услышать, поэтому приложила пальцы к каменному бортику. Мара остановила мою руку, проверила, что контуров нет, и только потом разрешила.

Через долгую паузу камень едва заметно толкнулся.

Я улыбнулась.

Кель написал крупно: «ПЯТЬДЕСЯТ СЕКУНД».

Лучше, чем вчера.

Слух начал возвращаться к вечеру. Сначала щелчок двери, потом стук ложки, затем отдельные согласные в речи. Полностью восстановился на третье утро.

За двое суток никто не провёл запрещённую процедуру, не перегрел яйцо и не потерял ни одной монеты из кассы.

Я открыла журнал и добавила к правилам новый пункт: «Если слушатель недоступен, работа продолжается по распределённым обязанностям. Отсутствие одного человека не является основанием нарушать протокол».

Раньше я считала контроль единственным способом не допустить ошибку.

Теперь у Роэна были люди, которые могли остановить и меня.

И я впервые записала это не как угрозу.