Через два дня после захвата колокола я продала свадебное ожерелье.

Торговец в Белом Броде долго рассматривал сапфиры, проверял оправу и рассказывал, что после развода украшения теряют половину цены. Я ответила, что камни о разводе не знают. Он предложил двести сорок крон. Мара назвала его вором. На двухстах семидесяти восьми мы сошлись.

Вместе с серьгами и брошью, проданными раньше, мои свадебные подарки принесли триста шестьдесят крон.

Десять лет брака уместились в четырёх строчках приходной книги.

— Жалеете? — спросила Мара, когда я положила деньги на кухонный стол.

— О цене. В Рейдале дали бы больше.

— Я про ожерелье.

Я вспомнила, как Дарен застегнул его на моей шее перед первым придворным приёмом. Тогда он сказал, что сапфиры делают мои глаза темнее. Через час поправил, кому я должна улыбаться и с кем не стоит разговаривать.

— Нет.

Мара пересчитала монеты левой рукой.

— Тогда будем тратить.

Сначала я вернула Рейнару одиннадцать крон по расписке. Он лежал в караульной, потому что Несса запретила вставать дольше чем на четверть часа. Деньги я положила на стол рядом с лекарством.

— Срок займа ещё не вышел, — сказал он.

— Поэтому процентов нет.

— Их и не было.

— Именно.

Он посмотрел на кошель.

— У Кассен остался личный резерв. Не родовая казна, мой счёт до службы. Семьсот тридцать крон. Томас может подтвердить происхождение.

— Счёт заморожен приговором.

— Снять нельзя. Можно оплатить товары через военную палату, если они идут на защиту несовершеннолетнего дома.

— Четвёртое яйцо ещё не признано Кассен.

— Для временной защиты достаточно заявления покровителя.

— А потом Палата родов потребует долю в Роэне как в месте содержания вашего наследника.

— Возможно.

— Нет.

Он сел, поморщившись.

— Вы можете потерять кладку из-за денег.

— Могу. Но если приму родовой платёж до решения опеки, потеряю право утверждать, что Роэн независим от вашего требования.

— Я не требую поместье.

— Вы пока не требуете. Закон останется, даже если мы перестанем разговаривать.

— Вы думаете, я использую яйцо против вас?

— Думаю, что документы должны переживать наши намерения.

Рейнар провёл ладонью по лицу.

— Это разумно.

— Вы произнесли так, будто ругаетесь.

— Я ругаюсь.

— Тогда лежите тише.

Я забрала пустую расписку и вышла.

Девяносто пять крон ушли на текущий месяц жалованья и продукты. Работники получили деньги во дворе, под подпись. Старую задолженность я разделила на шесть выплат, начиная с первого доходного месяца. Никто не аплодировал. Люди просто пересчитали монеты и вернулись к работе. Это доверие мне нравилось больше торжественных клятв.

Ещё пятьдесят крон потребовали крепления новой трубы, ремонт двух печей и запоры гнезда. Двадцать пять мы отложили на уголь. Шестьдесят — на запуск гостиницы: матрасы, простое бельё, посуду, масло для ламп и разрешение купальни.

После всех расходов и резерва оставалось девяносто восемь крон.

— На месяц, если ничего не сломается, — сказала Мара.

В стене кухни что-то грохнуло.

Мы обе посмотрели туда.

— На три недели, — исправила она.

Платёжная ведомость принесла первую настоящую ссору в Роэне. Банщик Лорс отказался подписывать график старого долга.

— Мне должны за четыре месяца, — сказал он. — Я не соглашался ждать ещё шесть.

— Не соглашались, — ответила я. — Поэтому можете потребовать всю сумму через суд. Я не стану оспаривать долг.

— А платить чем будете?

— Тем же доходом, который получим от купальни. Суд не создаст деньги, только определит очередь взыскания.

— Значит, кто первым подаст, тот первым получит?

— Нет. Жалованье работников имеет одинаковый приоритет. Именно поэтому предлагаю общий график.

Лорс посмотрел на остальных. Люди молчали. Мара не вмешивалась, хотя явно хотела объяснить ему порядок с помощью костыля.

— А если вы сбежите? — спросил он.

— Мой долг записан на личное имя. Тогда сможете взыскать украшения, инструменты и будущие доходы. Дом Вайрен его не покрывает.

— У вас остались украшения?

— Нет.

Он невесело усмехнулся.

— Очень обнадёживает.

— Зато честно.

Лорс не подписал в тот день. Но утром пришёл сам и поставил имя последним. Позже Мара сказала, что он три года судился с прежним хозяином и получил красивое решение без единой кроны. Бумага, которую нельзя выполнить, убеждала его хуже прямого отказа.

К двадцатому дню Несса закончила анализ воды. В источнике содержалось много железа и серы, но ни пепла, ни реагентов из гнезда не было. Она подписала санитарное заключение и заставила меня поставить у каждого бассейна табличку с ограничением времени.

Перед открытием пришлось решить ещё две задачи. Первая обнаружилась в большом бассейне: при полном потоке температура поднималась до сорока трёх градусов. Вторая — в раздевальне, где через щель в стене было видно половину соседней комнаты.

— Можно брать отдельную плату за вид, — предложил Кель.

Мара отправила его за досками.

Я рассчитала положение смесительной заслонки и велела просверлить в ручке три отверстия для стопора. На нижней отметке вода подходила детям, на средней — взрослым людям, верхняя предназначалась драконам без сердечных нарушений. Ключ от верхней оставался у банщика.

Рейнар наблюдал с порога.

— Раньше драконы сами выбирали жар.

— Раньше у Роэна были деньги платить лекарю после их выбора.

— Я могу проверить верхний режим.

— Нет.

— Я дракон.

— С нарушением сердечного огня и свежим ожогом. Ваша строка на табличке — десять минут в среднем бассейне после разрешения Нессы.

— Я уже жалею, что помог открыть купальню.

— Поздно. Договор подписан.

Он помог плотникам закрыть щель, сидя на табурете и подавая доски одной рукой. Когда попытался поднять длинную балку, три работника одновременно велели ему положить её. Рейнар подчинился с выражением человека, который внезапно оказался в окружении старших офицеров.

За день до открытия к воротам приехал младший служитель из городской часовни. Он принёс предупреждение: храм не подтверждает безопасность воды и считает рекламу купальни вводящей в заблуждение.

— Вот заключение лицензированного химика, — сказала я.

— Храмовая санитарная палата его не заверяла.

— По закону достаточно городской лицензии и разрешения магистрата.

— Посетители должны знать о близости опасной кладки.

— Она находится в отдельном склоне, вода идёт по независимому каналу. Это тоже записано в заключении.

Служитель понизил голос:

— Госпожа Эстен, люди боятся. Если вы отложите открытие до Конвокации, храм не станет возражать против ваших частных опытов.

— Корвин приехал с печью, не дождавшись опытов. Передайте ему, что купальня откроется завтра.

— Тогда ответственность будет на вас.

— Она уже на мне.

Я попросила Келя записать время визита и содержание предупреждения. Служитель ушёл, не взяв копию анализа.

К вечеру по деревне распространили листки о заражённой воде. Мара принесла один с рынка. Внизу не было печати, зато слово «заражение» повторялось четыре раза.

— Снять? — спросила она.

— Нет. Повесьте рядом заключение Нессы и таблицу анализа. Пусть читают оба.

— Половина не умеет читать.

— Тогда завтра Несса проведёт открытое объяснение во дворе.

Она провела. Показывала две прозрачные колбы, добавляла реактив и объясняла разницу между железным осадком и серой смесью. На третьем повторе устала и стала говорить короче: «Эту воду можно пить, но невкусно. В этой можно купаться. Если сидеть час — будете дурнем, не отравленным».

Люди поверили ей больше, чем моим таблицам.

— Двадцать минут для здорового человека, десять для дракона с нарушением сердечного огня, — сказала она.

— Для Рейнара?

— Для любого дракона. Он не единственный упрямый пациент в империи.

Купальню мы открыли в полдень.

Первыми пришли кузнец и владелец закрытой шахты — получать обещанные бесплатные посещения. За ними появились три женщины из деревни, двое пограничников после смены и торговец кожей, проезжавший по северной дороге. Платили по половине кроны за бассейн и одну за полотенце с ужином.

Я сама стояла за стойкой. Мара не могла одновременно вести кухню, книги и следить, чтобы посетители не унесли новые полотенца. Повариха принимала плату за еду, Кель носил горячую воду для стирки.

К вечеру выручка составила девять крон и семь серебряных долей.

— Не семьсот тридцать, — заметил Рейнар.

Он стоял в дверях, нарушая предписание Нессы.

— Зато мои.

— Я не спорю.

— Только считаете вслух.

— Военная привычка.

— Возвращайтесь в кровать.

— Дошёл сюда сам. Вернусь тоже.

Я увидела, что под рубашкой проступило тёмное пятно мази.

— Сядьте хотя бы.

Он сел у стены. Посетители поглядывали на него, но никто не ушёл. Пограничники знали бывшего генерала, деревенские женщины уже слышали, как он таскал уголь во время потопа. Страх не исчез. Просто получил рядом другие факты.

К Рейнару подошёл торговец кожей.

— Говорят, на дороге снова грабят обозы, — сказал он. — Двух возчиков сняли у Пепельного поворота.

— Когда?

— Три дня назад. Товар не взяли. Искали бумаги.

Рейнар посмотрел на меня.

Маршрут номер семь. Пепельная шахта.

— Вы заявили Томасу? — спросила я.

— Заявил. Он дал двух солдат до моста. Дальше граница участка.

— Сколько платите за охрану полного пути?

— Пять крон с телеги. Дорого.

Рейнар взял карандаш и на обороте меню нарисовал маршрут.

— Если четыре телеги идут вместе, нужны трое. Один впереди, двое сзади. Стоимость можно снизить до двух крон с телеги.

— Где взять троих? — спросил торговец.

— В Роэне восемь бывших шахтёров без постоянной работы. Томас проверит их. Я обучу.

— Вы?

— Пока без крыльев, но с глазами.

Торговец усмехнулся.

— Если госпожа Эстен подпишет договор, попробую.

Я не ответила сразу. Наём охраны требовал оружия, ответственности и денег на случай ущерба. Но безопасная дорога приводила в гостиницу постояльцев и давала работу людям, которые иначе могли наняться к храмовым обозам.

— Роэн организует сопровождение от Белого Брода до Серого перевала, — сказала я. — Две кроны с телеги при группе не меньше четырёх. Половина идёт охране, четверть — на лошадей и снаряжение, четверть — поместью. Ответственность только за нападение, не за поломку колёс и испорченный товар.

— В дождь?

— Три кроны.

Торговец протянул руку.

— Первый обоз через два дня.

— Договор будет завтра у Мары.

После его ухода Рейнар сказал:

— Вы только что приняли мою помощь без расписки.

— Нет. Я приняла деловое предложение, за которое Роэн получит плату.

— Разница огромна.

— Для меня — да.

— Я заметил.

Мы открыли две гостиничные комнаты на двадцать первый день. В первой поселились супруги из Белого Брода, приехавшие ради источника. Во второй — двое погонщиков первого охраняемого обоза. За ночь с завтраком брали две кроны, за место в общем зале — половину.

Рейнар проверил охранников во дворе. Он не мог показывать драконий огонь, зато заставлял мужчин повторять один и тот же разворот, пока они не перестали сталкиваться плечами.

— Нападут не там, где удобно вам, — говорил он. — Не смотрите на дорогу. Смотрите, где исчезают птицы.

Я слушала из окна, составляя счета. Его голос не повышался. Люди всё равно выполняли команды быстрее.

Когда тренировка закончилась, он поднялся в гостиницу. Серое пятно над сердцем не увеличилось, но после лестницы он тяжело дышал.

— Несса убьёт вас до обсидиана, — сказала я.

— Она занята в аптеке.

— Оставила мне инструкции.

— Это злоупотребление доверием.

— Вы мне не доверяете.

— Уже не уверен.

Фраза прозвучала тише обычного. Я подняла глаза от книги.

Рейнар стоял у окна, свет падал на шрам у его брови. За последние дни я привыкла оценивать его цвет кожи, дыхание и положение рук. Слишком легко было назвать это медицинским наблюдением и не спрашивать, почему замечаю ещё и редкую улыбку, и то, как он отступает, если между нами становится тесно.

— Сядьте, — сказала я.

— Опять приказ?

— Предложение. У нас есть чай.

Он сел напротив.

Мы пили молча, пока внизу звенела посуда и купальщики спорили о температуре воды. Дом больше не пустовал. Гостиница пахла свежим деревом, дешёвым мылом и ужином. За стеной Мара ругала Келя за мокрые полотенца.

Мой дом звучал работой.

Дарен когда-то давал мне комнаты, карету, платья и право распоряжаться личным фондом. Всё принадлежало дому Вайрен, даже когда лежало в моих шкафах.

Здесь каждая ложка была куплена на деньги от украшения, которое я сама решила продать. Каждая труба стояла в книге под моей подписью. Каждый работник мог спросить, когда получит плату, и уйти, если ответ не устроит.

— О чём думаете? — спросил Рейнар.

— Что бедность иногда оформлена честнее богатства.

— Очень утешительно для бедных.

— Я не обещала утешать.

Он допил чай.

Во дворе прозвонил обычный ручной колокольчик: прибыл новый постоялец. Я вздрогнула раньше, чем узнала тон.

Рейнар тоже замер.

Мы переглянулись.

— Этот оставим? — спросил он.

— Сначала внесём в опись.

Он рассмеялся — тихо, чтобы не потянуть ожог.

Я открыла приходную книгу и записала первую плату за комнату.