Судьба милостивая, как же жарко!

Закатив глаза, я упала щекой на пылающий песок. Закашлялась, выбивая из легких пряную пыль.

Песок, песок, песок… Желтый, сухой и горячий. Мелкий, как пыльца, он находился повсюду, даже в воздухе. Налипал на губы, застревал в волосах, разъедал веки. Лип ко всему, прикипал намертво.

— Сюда, Ника. Повернись… Открой рот.

Кто-то ворочал мое тело, стряхивал грязь с лица, отлеплял от лба потные волосы. А потом вдруг на сухие губы полилась теплая вода, и я стала жадно глотать. Чуть не захлебнулась от внеплановой радости, но поток быстро прекратился.

Носовой платок, собравший несколько последних капель, прошелся по моим щекам, обтирая кожу. Наконец я смогла открыть глаза, и увиденное выбило из меня последний воздух. Надо мной склонялся Эмиль.

— Ты?! — в интуитивном порыве я попыталась отползти.

— Лежи смирно, Веро. И дыши давай, ага? Тебя судорогой било, ты выла на всю Индию, — прошептал сквозь зубы брат и, поднявшись с колен, пошел с флягой к Софи.

Какого тролля он забыл в нашем сумрачном шалаше?

— Он принес воду и лекарства, — тихо пробормотала Эвер, прислоняя меня к горячему стволу баньяна. — Не будем пока его убивать.

Она горестно облизнулась, намекая, что свою жажду она утолила бы иначе… Но не сейчас.

— Я выла?

— Звучало жутко. Точно волчица обернулась средь бела дня, — покивала Эвер, ловя цепким взглядом мое лицо.

Завесившись волосами, я опустила нос до самых колен. Вспомнила, почему выла.

Он ведь сказал… Сказал, что больше не оставит! Лжец, упырь, мудокрыл недоделанный!

Слезы разъедали глаза похлеще песка. Пряча лицо, я шмыгала носом и терлась о край сорочки, разыскивая на ней запах вампира… Он ведь так крепко меня держал. Всю ночь у своей груди.

Так это было прощание? Как глупо, как бессмысленно. Неужели Карповский прав, и Эрик устал от вечности? Искал смерти?

Не верю. Не верю, что он мог!

— Вероника, почему ты плачешь? Что ты видела? — напряженно спрашивала Эвер.

Ее лицо размывалось за мутной пленкой, кривилось в самых дурных предположениях. Сцепив пальцы в замок, я промолчала. Как о таком сказать?

Вот зачем он приходил… Попрощаться. Увидеть «перед тем как».

Перед тем как он убьется об моего папеньку?!

Вряд ли такой был план. Но риск… риск всегда возможен. Мой отец слишком хитер и чрезмерно алчен.

Что теперь толку от сделки, в которой Эрик получил только смерть? А папа — и жизнь, и пленниц, и послушное потомство полукровок, и графин крови трехсотлетнего вампира!

Разве это справедливо? Куда смотрит богиня Судьба?

Откинув волосы со лба, я всмотрелась в серую стену шатра. Край «шторы» как раз опадал на место, укрывая нас непроницаемыми чарами. Видимо, брат вошел только что, а тот тип в синем халате остался снаружи и плотно закрыл «дверь».

Склонившись над Софи, Эмиль вливал ей в рот воду. Держал за затылок, уговаривал не рычать… Волчица все равно рычала, плевалась руганью, но пила.

Я ничего не понимала. Ничего. Зачем Эрик умер? Зачем брат вошел?

Завинтив крышку на фляге, Эмиль встал и пнул ко мне тряпичную сумку. Узнаваемую, мою. Расстегнул молнию, перетряс содержимое и поставил мешок мне под нос.

— Ты это искала?

— Что? — я ошалело мотала головой, вытряхивая песок из волос.

— Это искала, Ника?!

— Д-да… Как ты сюда?..

За туманным заслоном махал руками маг в синем халате. Он что-то гневно кричал Эмилю, но в ушах стоял такой гул, словно рядом со мной зелье взорвалось. Наконец звон исчез, звуки стали чище, звонче.

— Ты сильно рискуешь, Ланге, вампирша голодная, как тролль. Надеюсь, это все ради щенка? — продолжал маг жесткую отповедь.

— Ммугу… разумеется, Пракаш… целителя нет, я за него… — бормотал брат, не оборачиваясь к напарнику. — Главный велел лично все контролировать.

— А где мой чай?

— Бездна, сходи сам! — рявкнул Эмиль. — Не видишь, у меня зверюга рожает? Или хочешь сюда, на мое место?

— Чтобы мне полруки оттяпали? — возмутился индус. — Не лез бы ты к ней…

— Делаю, что велено.

Дрожащими пальцами я порылась в сумке. Украшение для колыбели в багровых тонах… Явно вампирский стиль. Несколько голубых лент для бантов в День единства. Незнакомая бутылка. Тонкая шаль на случай ветра. И бумажные пакеты с травками от аптекаря.

— Отец тебе этого не велел, — шепотом засомневалась я.

— Ника, закрой рот, ага? Ты хотела Шатавари, воды и целителя? Получи, распишись и прикуси язык, — выдавил из себя горе-лекарь и отобрал у меня пакет с «женским корнем». — Оно, да? Как принимать, куда всыпать?

— Он тебя убьет, если предашь. Ему плевать, что ты сын, — ровно произнесла я, изучая упертый подбородок. Как-то по-новому выглядел сейчас брат.

— А ты умеешь поддержать на верном пути, отрава мелкая, — проворчал он, завешивая глаза черной челкой. — Просто смирись. И уймись. И замолкни ради Судьбы.

— И я должна тебе поверить?

Эмиль вдруг схватил за щеки, сжал так, что губы сплющились, и развернул лицом к себе.

— Ты совсем идиотка, Ника? Это Индия. Колыбель грязной высшей магии. Тут никому нельзя доверять, — припечатал он.

Пракаш, оставив нас взаперти, под присмотром темного купола, удалился за чаем.

Утопая голыми коленями в горячем песке, я подползла к Софи. Забралась в ее личный кусочек тени и погладила волчицу по мокрым черным кудряшкам.

— Софи… Софи, нас через два-три часа начнут обратно заводить, — прошептала сбивчиво. — Сначала ценных, потом остальных… Но тебя не тронут, пока не родишь. Портал может навредить. Дыши. Глубоко дыши. Ты слышишь меня?

— Откуда такие подробности?

К нам подобрались Эвер с Эмилем.

— Видение… было… Папа разорвал сделку, — отрешенно сказала я. Даже удивилась ровному, однообразному тону. А потом ошалело посмотрела на брата. — Нас всех вернут в клетки. Обратно. Потом заберут детей.

А Эрик мертв. Мертв. Совсем.

Это рвалось из горла тихим, жалобным хрипом, но я кусала губы. Не выпускала боль наружу.

Потом, все потом… Перед Софи сейчас стоит другая задача, а Эвер… Эвер нельзя звереть, пока мы заперты с ней в одном куполе.

Первым она съест Эмиля, а после в запале достанется всем.

— Если протянем до ночи, она обернется, — произнесла Эвер задумчиво. — Сразу, как родит.

— Она слишком ослаблена, — недоверчиво выдал Эмиль.

— О, поверь, мать и полумертвая будет защищать дитя. До последнего вздоха. К оскалившейся волчице они не сунутся, — вампирша зыркнула на брата, намекая, что его, если сунется, загрызут в первую очередь. — К тому же в обороте лучше регенерация, выше выносливость, раны сами затянутся. Только бы дотянуть.

Эвер с тоской поглядела в небо, в котором жарило солнце. Сколько в Индии длится день? И когда выходит полная луна?

— А гипноз? А «Зарангха»? — напомнила я. — Отец велел щедро присыпать ей всех, кто вздумает сопротивляться.

— Не рискнут навредить «щенку», — неуверенно допустила Эвер. — Наверное. От телепорта же отказались?

— Значит, будут ждать до утра, пока оборот не спадет, — прохрипела Софи, шмыгая вздернутым носом. — А уж потом…

— Это целые сутки свободы. Кто знает… Кто знает, сколько всего случится за эти часы, — с робкой надеждой выдохнула Эвер.

Она верила в мифическое спасение. Надеялась на подмогу. А мне вера давалась все труднее.

Если бы кто-то знал… Если бы хоть кто-нибудь знал, что мы тут! Под баньяном, снаружи, только руку протяни!

— Оуу! — Софи издала грудной вой, и я крепко сжала ее хрупкие пальцы.

Она справится. Мы все справимся.

— Что делать-то нужно? — брат покосился на нас и потряс пакетиком с Шатавари.

— Голову подними. Виски растирай. И напоминай, чтобы дышала, — четко объяснила вампирша, а сама макнула палец в пакет и осторожно смазала порошком губы волчицы. — Вот так, вот так… Соф, ты только терпи. Как обернешься, боль сразу пройдет. Надо дотянуть.

Эмиль снял с плеч синий китель и расстелил на песке. Втроем мы аккуратно переместили девушку на плотную ткань. Брат уселся в основании баньяна, подгреб упирающуюся волчицу к себе и уложил ее голову на колени.

Часть воды из фляги Камала ушла на то, чтобы смочить ткань, которой была обмотана шея и макушка кузины. Это дарило прохладу и облегчало жар. Раз в пять минут Эвер наносила зеленый порошок Шатавари на губы Софи и закладывала порцию обезболивающего ей под язык.

Слава Судьбе, Эмиль додумался протащить в моей сумке термос с тонизирующим холодным чаем. Не так уж много на четверых, но недавно мы не имели и этого. К тому же заваренные травки бодрили с пары глотков.

Брат послушно массировал виски и постоянно предлагал Софи подышать, за что получал очередной «аррр!» и «Сам подыши, раз такой… уууу…. ууумный!».

Софи клацала зубами. Хрипела, задыхалась, сыпала угрозами. Не столько от жажды расправы, сколько от боли и страха.

— Если ты посмеешь… забрать… моего кроху… — шипела она, истекая потом. — Я тебя найду… из небытия достану и на клочки разорву, Ланге…

Эмиль ошалело помотал головой. В его затуманенных глазах было пусто, он давно действовал механически. А сам все думал, думал о чем-то.

Софи то рычала, изгибаясь всем телом, то замирала и хныкала жалобно. И чем больше я на все это смотрела, тем яростнее проклинала Валенвайда за бездумный «медовый месяц». Я этого не выдержу. Видит тролль, не выдержу.

Из-за жары плавился песок. Плавился разум. Плавилось время.

Для пыхтящей Софи оно превратилось в бесконечность. Да и меня чай, охлаждавший горло, лишь ненадолго выдергивал в реальность.

Эрик… Эрик, он…

Эрик. Эрик. Эрик…

Как я могла столько дней потратить на бессмысленную злость? И зачем, зачем он меня отпустил?

Я бы еще сотню лет провела с ним в нашей крепости. Тысячу. Вечность. Или две. Без воли, без ненависти, без памяти… Но в любви.

* * *

Темнеть начало внезапно. Солнце порыжело и плюхнулось за горизонт, вечер окрасился густо-розовым, над песком поползла сумеречная дымка.

Мой взгляд как-то сам собой метнулся к скале. Ровно к той точке, где еще недавно болталась серая ткань пиджака. Сейчас «останков» Раскова видно не было, дымка заволокла гору до середины.

Но папу я разглядела.

Он вышел на тот самый балкон, связанный с другими в общий паровоз из камней и решеток. Сделал рукой невнятный жест. Вроде как просто махнул — но надзиратели тут же приосанились. У основания скалы показался Камал… И ценности начали возвращать в хранилище.

«В первую очередь… самых ценных…»

Проигнорировав птичьи клетки и аквариумы, которые тоже умудрились вытащить в горную тень, Камал двинулся к нам.

Сердце замерло, когда его пахучая персона взяла курс к баньяновой роще. Но потом индус резко двинулся вправо — напрямик к Эмерис и «седьмой». Подманил пальцем ближайшего стража, кивнул на волчицу.

— Босс велел по одной. Аккуратно, бережно. Бери эту и тащи внутрь, Амар вас сразу телепортирует, он держит вихрь.

— Ррр! — ответила Эмерис так яростно, что было слышно и с нашей стороны дороги.

В тени деревьев, оголодав и лишившись обещанной свободы, многие полукровки слегка озверели. Никто не желал возвращаться в клетки. Во всяком случае, без боя.

— Тише, псинка. Там тебе дадут водички и косточку, — осклабился белозубый Камал.

Маги подняли сумрачную завесу. Протиснувшись через брешь, страж в униформе схватил Эмерис за плечи и поднял с песка.

— Это ты зррря… — дернувшись, прошипела девушка.

— Спятившая тварь меня укусила! — завопил парень, отдергивая руку.

К нему на подмогу тут же подоспели еще двое. Заломили Эмерис локти, подхватили под ноги и, растянув в воздухе крестом, потащили к скале.

— Может, обездвижить как-то? — пропыхтел крайний. — Она бешеная!

— Это ослабевшая от жары и жажды пузатая девчонка, — Камал устало закатил глаза. — На беременных «Зарангху» не проверяли. Главный тебя самого в клетку посадит, если с плодом что случится. Идите, идите… Внутри завели гипноз, он любую тварь успокоит.

Кое-как трое стражей дотащили упирающуюся Эмерис до горы, и девушка, скуля все известные ей ругательства, исчезла в телепортационном вихре.

А новая группа маго-стражей уже прибыла за очередной пленницей.

«Седьмая» глянула исподлобья на конвоиров и поднялась сама, бубня, что другого от белозубых ублюдков и не ожидала.

Вечер стал прохладнее, ночное небо слизнуло с усов последние солнечные лучи. Наши ряды начали редеть — медленно, но неотвратимо. Одна за другой ценности исчезали во рту каменного великана, одетого в балконы и серебристую паутинку сигнальных чар.

Отец следил за всем свысока, перевешиваясь через перила и отдавая команды, кого возвращать следующей. В его списке ценностей лидировали будущие роженицы, за ними шли другие пленные полукровки… В хвосте волочились обитатели клеток и аквариумов.

Мне еще днем показалось, что за дальней заговоренной решеткой мелькнуло лицо Эзры Грифф. Но с такого расстояния, да по жаре… Уверенности во мне не было. К тому же девушка давно лежала, не шевелясь, а пернатая соседка (вроде бы черная саблехвостиха) флегматично клевала ее в ухо.

— Вы же обещали отпустить… Вы обещали свободу! — простонала наша дриада, когда пришли и за ней.

Ринна Мисгрейв жалостливо поглядела на худенькую подругу, сидевшую на корне баньяна. Понимала, что станет следующей.

— Не серчай, тростинка, — пробубнил хмурый индус преклонных лет. — Приказ старшего «брата». Всех птичек вернуть домой.

— Но сделка же… говорили «сделка»…

— Сделка расторгнута посмертно, — вздохнул старик и, ухватив девушку под локоток, неспешно повел ее к горе.

«Посмертно».

Одно слово выбило воздух из груди.

А я ведь так и не смогла поверить. За целые сутки! Все цеплялась, цеплялась за краешек надежды, как за ускользающий змеекорень…

Но раз отец велел заводить пленниц в университет, значит, печать стерлась с его руки. Магия согласилась расторгнуть сделку, а вампир — действительно мертв.

Как он посмел снова меня оставить?! Он обещал, обещал! Ведь я с ним, он со мной… и сейчас это нужно как никогда прежде…

Понуро опустив голову, дриада плелась за стариком. С трудом переставляла ноги, но индус ее не торопил. А силуэт «седьмой» замер у самого подножия скалы.

Неужели все окончится вот так? И все эти смерти… Эрика, Алекса… не имели никакого смысла?

Тошнота накрывала с головой. Я видела, как впереди плывет далекий силуэт «седьмой», как исчезает он в магическом завихренном потоке, как древние чары перебрасывают пленницу внутрь горы…

Зрение помутилось, и я уже смотрела не глазами. Продолжала следить за «седьмой», что хмуро топает за конвоиром, пропарывая черный затылок взглядом. Сзади идет второй: он не позволит сбежать.

Вот ее проводят через пышно убранную залу — мимо картин в золотых рамах и диванчиков с бархатной обивкой. Тянут на лестницу, тычут в подколенные впадины, чтобы не думала брыкаться, понукают, как упрямую самку хеккара…

Где-то далеко внизу, шипя и ругаясь, воет Эмерис. Она уже добралась до дна. И после того, как в ее ноздрях застрял сладкий запах свободы, плен стал особенно невыносим.

Как жесток отец!

Ступени, ступени, ступени… И темнота знакомого подземелья. «Седьмую» вталкивают в клетку, щелкает замок. Маг наводит запирающие чары, и та, которой была обещана свобода, вновь оказывается за решеткой.

Рядом, хватаясь за живот, скулит волчица. Скалит зубы на баньян, на индусов, что угрожают ей применить «Зарангху», если не успокоится. Вдалеке разносится гипнотический гул, и вой озлобленной девушки становится тише, мягче.

А несколькими уровнями выше вихрь подхватывает новую пленницу. И вот уже юную дриаду тянут сквозь драгоценную залу полуразрушенного замка…

Зрение вернулось. Вот она я, последняя леди рода Честер, сижу под баньяном, обдуваемая пряным морским ветром. Бездарно трачу последние минуты свободы.

Скоро щелкнет замок и на моей клетке. «Носительницы» вернутся на насест.

В сердитом порыве я подняла лицо и нашла главного кукловода. Это все он. Всегда он.

Как божество, выдолбленное в скале, он взирал на всех сверху. Каменный идол, бесчувственный истукан с лишним весом в области живота… Незыблемый, недвижимый, неубиваемый, отныне вечный.

Внезапно фигура отца странно дернулась, примагнитив к себе взгляды и пленников, и конвоиров. Схватившись за перила, «идол» покачнулся. Нервно задрал рукав, поглядел на что-то… С недоверием обернулся, потом перевел взгляд вперед. И вдруг рассыпался в срочных приказах и истеричных жестах.

Однако «братья» его не слышали, оглушенные тишиной. Стояли, ошалев от того, что их Главный, извечно спокойный и сдержанный, чуть ехидный, до крайности разумный, вдруг начал смешно размахивать руками. А еще пучить глаза, раздувать щеки и как-то до глупого комично краснеть.

Под их немое изумление тело отца покачнулось, перегнулось через перила… И полетело вниз, на желтый индийский песок, укрытый серой вечерней дымкой.