Эрик надел костюм. До того нелепый, старинный, что меня до колик смешила каждая кружевная оборка.

Я сама уговорила его провести вечер в одежде. В нормальной, человеческой. Мы же не лесные твари, которым достаточно шерсти на стыдных местах?

Нет-нет, не десятиминутное недоразумение, а прямо «ве-е-ечер»! Но то ли Валенвайд решил подшутить, то ли в имении других мужских нарядов не было… Всю трапезу я давилась смехом и пускала носом пузыри в бокале. А отбивная, зажаренная в огне камина, упорно застревала в горле.

Не помню, когда столько смеялась в последний раз. Тело наполняла пушистая легкость, и Эрик, озадаченный моим настроением, с задумчивой ухмылкой наполнил второй бокал. Нынче напитки не горчили и не отдавали приторной сладостью, а глаза вампира необычно блестели.

— Ты сегодня по-настоящему моя.

— Я всегда ваша… Совсем. На целую вечность… или на две.

Память скребло чем-то забытым, но я отгоняла прочь призраки прошлого. Они принесут боль, а я слишком уязвима… Настрадаться потом успею.

Я с ним, он со мной, а остальное — пустое. Так решено. Не нами, а кем-то свыше.

— Этот кошмар надо снять, — я покачала головой, стирая слезы смеха с уголков глаз. — Кружевное жабо вам совсем не к лицу, господин Валенвайд.

— Если хочешь… если хочешь, сними, — кивнул он, отодвигая тарелку.

Ради компании за ужином он нарушил свой рацион и отведал слабопрожаренного мяса. С кровью. Даже не морщился, терпел, представляя, как наутро обрастет шерстью даже в тех местах, где не стыдно.

Мое чудовище.

Я отодвинула бокал и переместилась с кресла на его колени. Тщательно расправила темно-красный шелк платья, сместив гладкие складочки на бедро, и лишь потом развернулась к Эрику лицом.

Если хочу — сниму…

Медленно всунула ладони под растрепанные каштановые волосы, погладила пальцами вампирскую шею, добралась до затылка… И аккуратно развязала узелок, что держал невыносимое жабо на отведенном ему месте.

Белое кружево шлепнулось на пол. А мои запястья оказались в ловушке чужих пальцев. Обжигающе нежных, но цепких.

Эрик ласково прогладил кожу, будто выискивал золотую печать, которой давно уж нет. Не росчерк старой сделки связывал нас теперь.

На столе потрескивали пламенем свечи, и рыжие отблески плясали по хищному лицу Валенвайда. Забирались под темные пряди, расцвечивали лоб и скулы в красные полутона.

Мой. Только мой.

— Только моя, — прошептал Эрик и осторожно коснулся губами запястья.

На коже розовели две аккуратные круглые отметины. Почти зажившие ранки от чьих-то клыков. Странно, я не помнила, чтобы вампир недавно брал кровь… Но это и не важно: следы почти стерлись.

— Ягодка… Ты знаешь, как это невыносимо, испытывать постоянный голод? Проще съесть тебя целиком, чтоб не мучиться, — хрипло проворчал он, зацеловывая запястья. — Еще что-нибудь снимем?

— Снимем, — согласилась я шепотом, утопая взглядом в изменчивом каминном огне. — Попозже.

— Хочешь меня помучить? Хорошо, — покорился он, сглатывая голод. — Сегодня все будет так, как желаешь ты.

— Я хочу разговаривать.

И мы говорили. Я спрашивала, Эрик отвечал без утайки, забираясь глубоко в чертоги памяти. Откапывая в ней забытые древности и «артефакты». Рассказывал про Анабель, про других… Делился со мной сокровенным.

Прекрасно понимая, что я все забуду. Не захочу вспоминать.

— С Белль было похоже, — бормотал он, водя носом по моему плечу. — Сложно и болезненно. Был взаимный интерес, симпатия, уважение, однако… Мое лицо напоминало леди Честер о пережитом кошмаре.

Шершавые пальцы рисовали узоры на шелковых складках платья, уговаривая меня забыть про маленькую месть. Про вечер в одежде. Про нормальность и правильность…

— Мы пытались сохранить дружбу. Но паника зажигалась в ее серых глазах всякий раз, когда я прилетал в замок. Она видела не меня, а дно Ямы и липкие пальцы Ланге… Переживала снова и снова омерзительную ночь на людской половине. И тогда я перестал приходить. Я ее отпустил, оставил, и ее раны зажили. И твои заживут, ягодка… Я отпущу. Потом. Позже.

Так ли нужна нам нормальность и правильность?

В конце концов, мучила я не только его. Внутри зрела зависимость от его губ, рук, глаз… Чем больше времени мы проводили вместе, тем тяжелее было разлучаться. И два свободных часа после полудня выглядели карой, а не подарком.

— Можно? — его рука подцепила красную лямку и зависла, ожидая разрешения. Я взволнованно кивнула: можно.

Алый шелк соскользнул к ногам, раскрасив пол имения кровавой лужей.

— Какая ты красивая, ягодка. Какая красивая… — надсадный хрип вливался в ухо, подавляя сопротивление. — Я болен тобой, Вероника. Смертельно болен. Беда в том, что я никогда не умру… Так и буду болеть целую вечность.

— Звучит, как признание, — я боднула его горячим лбом и облизнула пересохшие губы. Разгоралась шурховым фитилем от одного хрипа.

— Звучит, как приговор, — не согласился он.

В груди болело, ныло, как будто Эрика у меня вот-вот отберут. Оторвут нас друг от друга, оставив кровоточащие дыры. Ведомая инстинктом, я теснее прижалась к нему. Не отпущу! Он мой, я его…

— Иди сюда, куколка. Обними покрепче. Я залечу твои раны. Так, как сумею.

* * *

Очнулась я в ламбикурьем лесу с первыми рассветными лучами. Растерла веки, пытаясь осознать, кто ночью переломал мое тело и почему я едва шевелю затекшими руками.

Голова лежала на поваленном дереве, выискав для затылка «удобную» нишу. Остальная я валялась на лужайке, покрытой влажным мхом. Плечи согревал плащ Анны Николаевны, ладоням отдавало жар пернатое тело.

Мышцы скрипели, как несмазанные колеса телеги. Слипшиеся волосы трепал свежий ветер, и от былой безмятежности не осталось следа.

Мы с Арри уснули в лесу! И если для ламбикура это было делом привычным — родная чаща, знакомые елки, — то мое тело отчаянно бунтовало против бревна-подушки.

Аарон дрых без задних лап, пригревшись на девичьей груди. Банка с орехами была уже без орехов: ночью птиц крепко перенервничал.

Определенно, Джи-Джи убьет нас обоих за случившееся непотребство. Если узнает.

Лучше бы выбраться из пернатых объятий до того, как лес наполнится светом и птичьими криками. Пока мрачный вожак свободной стаи, «Аарон Черная Смерть» или как его там, не растерял репутацию перед молодняком.

* * *

Второе подряд утро начиналось на петербургском крыльце — под грохот сыплющихся с неба почтовых морфов и шумный бой перепуганного сердца.

В этот раз черные пятки были скрыты туфлями, а сорочка — чужим плащом, но вид леди Честер имела по-прежнему… сомнительный. И в свидетелях не нуждалась.

Быстро просеменив ногами по мраморному фойе, пестро раскрашенному бликами витражных окон, я вбежала в палату. Кинула плащ на крюк, забросила туфли под столик и запрыгнула в койку.

Шустрее, пока княгиня не явилась на пост!

Я устроилась под голубым больничным пледом и придала себе сонный вид, будто и не сбегала. Затаилась на подушке и прислушалась к шорохам в коридоре.

Последний раз я занималась подобными глупостями в детстве, когда Тайнария строго-настрого запретила вечером выходить к озеру. А я не смогла удержаться и выбралась через окно. Знала, что отец с матушкой устраивают ночной прием у воды и к нам приглашены десятки уважаемых горожан.

Отец…

Где-то звякнуло, и я зажмурилась сильнее.

Стены вздыхали, академия просыпалась, в трапезном зале мелодично звенела посуда…

— Все мои пропажи рано или поздно находятся, — в сонном голосе Анны Николаевны почудилась улыбка.

Дверь кабинета тихо затворилась, и целительница прошагала к моей кушетке. По палате разнесся магически дразнящий аромат кофе. Такой только воспитанницы «Эншантели» варить умеют, и не всякая старшекурсница достойно овладевает чарами.

— Я сначала решила, что это новенький обезволенный ламбикур ввалился через окно и похозяйничал в запасах. Ава говорила, он предпринимает попытки сбежать от ее нежных рук… Но пока безуспешно, — продолжала ехидно посмеиваться княгиня.

— Простите, — простонала я виновато и закрыла заалевшие щеки руками. — Я не должна была сбегать. И брать орехи… Такое поведение недостойно воспитанной леди.

Поведение мое давно выбилось за рамки дозволенного. Теперь в список преступлений можно добавить кражу орехов и нарушение больничного режима.

— Тебе лучше, Вероника? Где ты была?

Анна Николаевна поставила дымящуюся чашку на поднос, втиснув ее между склянок со снадобьями. А сама уселась со второй на соседнюю кушетку. Отхлебнула с блаженным стоном, зажмурилась.

— Я прогулялась до ламбикурьей рощи, надеялась увидеть Аарона Черного, — объяснила я, не видя смысла таиться. — Устала и уснула там на бревне. А орехи… это был подкуп.

— Надеюсь, он тебя не обидел. Аарон… кхм… своеобразный ламбикур. И временами бывает груб.

— Несносен и ворчлив, — покивала я, с трудом припоминая наши пернато-лохматые объятия. Ну и ночка. — Я думала, они с Эриком… с господином Валенвайдом… то есть… с магистром…

— С Эриком, — выбрала Анна, сосредоточенно хмуря брови.

— С Эриком, верно. Что они связаны контрактом преданности, — договорила я. — Но у вампиров не бывает ламбикуров. Аарон его не чувствует и ничем не может помочь.

— Ты хочешь увидеть магистра? После всего?

— Я должна посмотреть в его глаза, — неуверенно пробормотала я. Уселась на койке, откинула плед и потянулась к чашке.

Заглянуть, да. В его бордовые, полные темных затей глаза. С кровяными каплями на донцах зрачков, с голодным огнем по ту сторону…

Что я надеялась увидеть в них, кроме голода и кровавых искр? Вину? Мольбу о прощении? Огонь страсти? Удивление, ужас?

Едва ли Эрик планировал «птенца». Я наполовину Ланге… Для рода Валенвайд это гадкое приобретение.

— Я выпишу вас сегодня, мисс Честер, — покивала княгиня, придавая голосу официальный окрас. Сразу за ее фразой в больничное отделение заглянула младшая целительница — простоватого вида девушка с толстой русой косой на плече. — Но вы пообещаете мне раз в пять дней являться на магдиагностику. А если начнутся проблемы с памятью или… с внутренним миром… То чаще, договорились?

— Д-да, — согласилась поспешно.

— Спальня на втором этаже все еще ваша, вещи не убирали… Наоборот, новые принесли, — озадаченно добавила Анна Николаевна. — Я запретила вашим соседкам лезть в коробки. Думаю, вы сами решите, как распорядиться содержимым. Вот успокоительные на первое время, принимайте по три капли перед сном.

Получив в руки склянку с прозрачной жидкостью и заверив княгиню, что больше не сбегу (куда мне?), я поднялась на второй этаж. Добрела за спальни на четверых, отведенной приезжим из «Эншантели»… Парижским куколкам-полукровкам с поддельными идентификациями.

Ожидала увидеть пустую комнату, заплетенную паутиной, с траурно зашторенными окнами и серой взвесью пыли в спертом воздухе… Но Судьба вновь напомнила, что мир не останавливался. Он продолжал крутиться, жить, пока я «спала» в замке вампира, как похищенная красавица из детских сказок.

Светлые выцветшие кудряшки мелькнули в воздухе — и меня сшибло на кровать соседки. Ландра едва успела сдвинуться на край.

— Веро! Живая! Живая-живая-живая… — лепетала Олли, погребая меня под своим невесомым телом. Таращила голубые глазищи, обрамленные белым пухом, будто эльфийского единорога увидала. — Ректор говорил, что найдет… Что цела… А мы не верили… Но как же это можно, не верить Андрею Владимировичу?

Я сдавленно охнула, когда веса на мне добавилось и в постельную кучу-малу свалилась Ландра. Расчувствовавшись, дриада потеряла контроль, и нас троих заплело мягкой паутинкой мха.

Как же хорошо. Как же хорошо, когда рядом те, кому доверяешь. Ласка подруг оказалась столь же приятна, успокоительна и чудодейственна, сколь волшебные ламбикурьи перья.

От девушек пахло мятным раствором для дыхания, молодой листвой и чем-то цветочным. К Петербургу подкрадывалось лето: от солнца за окном хотелось жмуриться.

Олив и Ландра не унимались. Тыкались в меня носами с обеих сторон, словно были хищницами, способными учуять родственный дух. Проверяли меня на подлинность. Гладили, щипали, искали на коже следы укусов, возмущались больничному запаху от сорочки…

И только Монис, неоднозначно щурясь, сидела на подоконнике натянутой струной. Наконец она отмерла, стряхнула с плеча пышный рыжий хвост и отложила газетку в сторону.

— Я тоже рада, что ты цела, — проронила она негромко. — Но обниматься не буду.

— Монис! — Олли возмущенно шикнула на волчицу, приступая к очередной порции эльфийских объятий. Несмотря на миролюбивую натуру, она почти меня придушила.

— И что за саблезубая тигрица между вами пробежала… — отрешенно прошелестела Ландра.

Выбравшись из-под завала, она встала у кровати и оглядела меня свысока.

— Это ведь наша Веро! — пояснила дриада.

Подруга еще разок сфокусировалась на мне, заплетенной мхом и присыпанной кудряшками Олив, и убежденно кивнула: «наша».

— Я вижу, — пропыхтела Монис, отворачиваясь к окну. — Сказала же, рада.

— Наша мадемуазель Вульферсон целый месяц таила обиду, что ты не посвятила ее в свадебную авантюру, — профыркала Олив и красноречиво закатила глаза. — Пыхтела, шипела и чуть не облезла от возмущения. Хотя могла бы и не линять так сильно… После всех-то скандалов…

— Просто Монис сама не знает, чего хочет. Как самка камнехвоста в брачный сезон, — спокойно подсказала я, не собираясь ее щадить. — То ли выслужиться перед тайным лидером полукровок, которого она так яро защищает на собраниях… То ли разобраться с конкурентками и заполучить «принца» для себя.

— Молчи, Веро. Не смей рассуждать о том, чего не понимаешь, — прошипела Монис.

— Я бы попыталась понять, если бы ты попыталась объяснить, — закусив губу, промычала я.

— Планируешь призвать меня к ответу? Сейчас? — фыркнула мохнатая и нервозно свела колени. — Через три минуты после счастливого возвращения?

Я нерешительно кивнула. Силы на разборки едва теплились в организме, мстительные позывы поугасли после ламбикурьих нежностей… Однако, за неимением под рукой Эрика (и под ногой — хрустального саркофага с Блэром), я жаждала наказать хоть одного из предателей.

Предательницу.

— Я просто… не могу понять, Монис… — я помотала головой, демонстрируя тотальное недоумение. — На которую из твоих лживых половинок ставить в этой игре? Какая природа победит в равной битве?

— Веро, что ты такое говоришь? — Олив осторожно обняла меня за плечи и попыталась утянуть назад на подушку.

— Думаю, ее человеческая половинка ведома разумом. Она говорит, что мисс Вульферсон должна исполнять поручения в точности… Заботиться об интересах «хозяина», наплевав на свои чувства. Шпионить, вынюхивать, приглядывать, — бормотала я, уже не скрывая волнения, от которого голос подрагивал на виражах. — А вот животные инстинкты… Собственнические, эгоистичные… Они заставляют ее линять с горя в День Судьбы. Да, Монис? Они требуют заполучить свое. Взять… хоть даже силой.

Я решительно поднялась с кровати Ландры и нащупала пяткой упавшую туфельку. Стряхнула с плеч паутинку изумрудного мха, и дриадская магия рассыпалась пылью.

— Или все наоборот, и эта дикая, необъяснимая верность — как раз инстинкт? Животная преданность? Вот… как у саберов. Или псов.

Я озадаченно похлопала ресницами, приглашая Монис присоединиться к беседе. Чувствовалось, что она вот-вот потеряет контроль и бросится через всю комнату, сшибая в ярости углы кроватей.

Но зубастыми чудовищами меня нынче не напугать. Я уже кусанная. Многократно.

— Собачкой меня считаешь? — тихо прорычала «подруга» и быстро облизнула нижнюю губу.

— Очень преданной девочкой, игриво трясущей пышным рыжим хвостиком. Я даже догадываюсь, что в дрессировке служило «сахарком», — я брезгливо дернула плечом, отгоняя осадочек от видений. — Кстати, мисс Вульферсон стоит знать, что я побывала в тех горах, куда она ездила «с родителями» каждое полнолуние. Особое впечатление во время экскурсии на меня произвела супружеская спальня. И кровать с изодранным изголовьем.

— Поговорим об этом позже? — предложила рыжая бестия. Резковато, с фирменным порыкиванием в нервном тоне. — Ландра и Олив вот-вот помрут от любопытства, где ты пропадала четыре недели.

Я осторожно кивнула. Поговорим. Еще как поговорим. Времени у меня теперь полно, а «беседа с подругой по душам» — лучшее средство от кошмаров другого рода…

Подняв руки в сдающемся жесте, я с мольбой заглянула в голубые, по-озерному чистые глаза Олив. К деталям моего «похищения» переходить не хотелось. Очень уж они пикантные, детали эти.

— Сначала вы должны мне все рассказать. Про церемонию, про поиски… — припоминала я, оглядывая знакомую спальню. — И что это за коробки?

На мою ученическую постель кто-то водрузил целую горку картонных и деревянных коробов. Над грудой парило тонкое кружево именного доступа. Видимо, чары наложила Анна Николаевна, чтобы никто не рылся в вещах.

— Их доставила старая морфиха, — неохотно проворчала Монис и слезла с подоконника. — Сами которую неделю маемся от любопытства. Но простыню чар нам снять не под силу: уровнем не доросли.

Принюхиваясь к воздуху, волчица пробежала по проходу между кроватей. Пригнулась хищно, склонилась над голубоватой сеткой заклятья, раздула ноздри. И, передернув плечами, отступила.

— Ничего не чую, — раздраженно тряхнула хвостом.

— Только твой жезл откроет, Веро, — помявшись, добавила Олив.

Заговорщицы переглянулись и мягко подтолкнули меня к кровати.

Ладно, к троллям. Здесь наше любопытство совпадало и нуждалось в срочном удовлетворении. Я достала палочку и, задержав дыхание, ткнула в сплетение энергетических нитей. Охранная сетка тут же распалась и рваными лоскутами опустилась на пол.

Под синхронный «ах» я раскрыла верхнюю коробку… и обмерла.

— Святые морфовы пяточки, — выдохнула Олли, нырнув под руку.

— Они настоящие? — ошеломленно проронила Ландра.

— Вот я говорила… говорила, что у нашей принцессы золотая ложка в одном месте застряла… Но чтобы еще и с бриллиантами?! — возмущенно рыкнула Монис. — Да есть у Судьбы хоть какое-то понятие о справедливости?

— Это не то, что вы думаете, — неуверенно прошептала я, запуская руку в картонную сокровищницу. — Хотя… Хотя да, наверное, то.

Вещи побросали в коробку хаотично, без всякого порядка и уважения к фамильным реликвиям. Только у некоторых украшений имелись индивидуальные футляры и шкатулки. Остальные были навалены, как нарубленные сезонные овощи в поварской чан.

Поверх колец, бус, диадем и прочих штуковин, преступно щедро усыпанных камнями, лежала записка от матери. Второпях начерканная на свадебном бланке…

Отец упоминал, леди Аврелия и леди Джина долго спорили из-за бумаги. Выбрали папирусный шелк с серебряным напылением по краю… Красивый.

«Большую часть этих украшений леди Фелисити завещала «последней из рода Честер». Той, что будет прикреплена к родовой книге самой магией в обход мирских законов.

Вещи принадлежат тебе: ты единственная Честер из ныне живущих. И остаешься ей, несмотря на помолвку, скрепленную кровью. Несмотря на назначенную дату свадьбы и решение семьи. Думаю, этого достаточно, чтобы исполнить завещание слабой на ум старухи.

Вряд ли появится еще одна Честер, с таким упорством отторгающая удачный союз, верно?

Я отсылаю наследство в то место, которое ты избрала домом в обход указа отца (да будет Судьба милостива к его беспокойному духу). Распоряжайся вещами на свое усмотрение. Также упаковываю то, что ты случайно забыла при побеге.

Надеюсь, тебе хватит такта не являться на наш порог после всего, что натворила. Я всегда чувствовала, что в моей дочери течет дурная кровь. Как и в моей сестре Мелиссе. Сокрушаюсь лишь о том, что раньше не заметила твоей слабости к грязным отродьям.

Достопочтенному графу Ланге, твоему уважаемому отцу, удалось убедить гостей в том, что невеста похищена. Но я вижу и слышу больше, чем показываю. Ты предала честь рода, нарушила слово и заветы крови. Выбрала зло. Отец бы тебе этого не простил, он желал для дочери лучшей судьбы. В посмертии ему будет спокойнее.

Единственная для нас отрада теперь, что ты изначально прикреплена к родовой книге Честер. Да будет так. В роду Ланге тебе не место».

И все, ни подписи, ни обращения, ни высохшей капельки скупой слезы. Лишь груда драгоценного барахла, брошенная на откуп. Чтобы я не смела напоминать о себе и заявляться на порог. Мать оборвала последнюю ниточку.