Ноябрь

Я любил ее.

Я любил ее, когда мне было пять, а она только родилась. Это кажется немыслимым,

но мое детское сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда я впервые увидел ее.

Я любил ее, когда мне исполнилось пятнадцать, а ей всего десять. Любовь тогда не

имела плотских очертаний, а представляла собой нить, которая тянулась от моей души к ее.

Я любил ее в двадцать, когда в пятнадцать лет ее впервые поцеловал одноклассник.

Я любил ее в двадцать один, когда умерла мама, а она испекла кексы с черникой,

потому что это, по ее словам, избавляет от боли хотя бы на два укуса.

Я любил ее в ее восемнадцать с влюбленным взглядом, направленным на моего друга.

Я любил ее в двадцать четыре, когда умер отец и мой мир рухнул, а она обняла

меня так крепко, что невозможно было дышать.

Я любил ее в двадцать пять и в ее двадцатилетие, на которое подарил

лимитированное издание ее любимой книги.

Я любил ее, когда первым увидел ее ребенка.

Я не помню дня, когда не любил ее.

— С днем рождения, Лолс, — шепчу я в волосы, пахнущие клубникой и сладостью

детской присыпки. — Тебе уже двадцать четыре.

Я люблю ее в ее двадцать четыре, когда она все еще понятия не имеет о моих

чувствах.

Наши объятия крепчают с каждой секундой, пока мои руки отказываются покидать

плечи Лолы, а ее холодные ладони — мою талию.

— Спасибо, что пришел, — говорит она тихо.

Как будто я хоть раз пропустил ее день рождения. Хотя нет, один раз все же не

смог прийти, потому что был прикован к больничной койке.

Между нами разливается тепло, и на мгновение я думаю, что это мое дурацкое

сердце наконец-то разрывается к чертовой матери. Но нет, тепло разливается в буквальном

смысле.

Лола ахает и резко отстраняется. Ее щеки покрываются нежно-розовым румянцем,

соответствующим оттенку ее волос. Я опускаю взгляд и вижу на своей футболке небольшое мокрое

пятно размером… с ее левую грудь.

— О боже, прости, — она проводит рукой по лицу, на котором отражаются следы

недосыпа. — У Лео получился большой перерыв между кормлениями, и мои сиськи просто сходят с

ума.

Я чувствую себя последним подонком, но ничего не могу поделать с тем, что мой

член реагирует на то, чтоее сиськи сходят с ума. Добавьте к этому

мокрое пятно на ее цветастом платье, которое подчеркивает сосок, и я, черт возьми, мертв.

— Все сходят с ума при виде меня, Лолс, — улыбка растягивает мои губы. — Это

нормально.

Она шлепает мне по плечу.

— Нет, не нормально, мы продолжаем попадать в эти странные ситуации, — стонет

она. — Как будто нам мало того, что ты буквально достал из меня ребенка, поэтому нужно

добавить еще и грудное молоко на твой дурацкий пресс.

— Тут я поспорю, — я толкаю ее плечом, когда мы идем по коридору в гостиную. —

Мой пресс идеальный.

Она щипает меня за бок.

— Когда ты успел стать таким самодовольным?

— Я таким родился.

Она фыркает и убегает на второй этаж, чтобы, видимо, переодеться и справиться со

своей грудью. Мой мозг заполняют образы того, как она сжимает ее в своих изящных пальцах, и

я чуть не стону. Посмотрев в потолок и взяв себя в руки, вхожу в гостиную, уже заполненную

людьми, которых я знаю всю свою жизнь.

— Дорогой, что с твоей футболкой? — спрашивает Элла Саммерс, ставшая мне второй

мамой после того, как я остался без семьи. — Сколько раз я говорила, что не стоит ничего

есть, когда ты уже одет? У вас, мужчин, проблемы с меткостью.

— О, Элла, — ухмыляется ее муж Рид, — у меня нет никаких трудностей с меткость.

Он обводит рукой своих детей, которые разражаются стонами и рвотными позывами.

— Рид! — ахает Элла.

Я целую ее в щеку, а потом обнимаю Рида. Эти двое могут быть очень, очень странными, но то, как они любят своих детей и меня, сводит все их причуды

на нет.

— Когда-нибудь настанет день, когда моя семья станет нормальной, — заключает

Марк, откидываясь на спинку дивана.

— Верь в это, — ухмыляется мой лучший друг Томас, поглаживая бедро своей жены

Джеммы, уютно расположившейся у него на коленях.

Эта гостиная слишком мала для всех людей, собравшихся в ней, но мне все же

удается найти одинокий табурет рядом с родителями Лолы.

— Где наша девочка? — спрашивает ее отец, Джеймс Эванс. Он единственный, кто

одет в костюм-тройку. Обычно он надевает его на официальные мероприятия, потому что

должность мэра Флэйминга требует этого. Но, думаю, день рождения дочери тоже входит в число

самых главных торжеств в жизни отца.

— Она… — я опускаю взгляд на пятно грудного молока на своей футболке. — Пошла к

Лео.

— Этот товарищ спит уже три часа, — кивает ее мама, Руби. — Пора вставать, иначе

ночью он опять устроит ей ад.

Как раз в этот момент в широком дверном проеме появляется «наша девочка» в новом

платье с васильковым принтом. Одной рукой она держит Лео, уютно устроившегося на бедре и

склонившего голову на ее плечо.

Боже, она прекрасна.

У меня, как и всегда, пересыхает во рту, когда я отмечаю изящные ключицы и шею с

бледными веснушками, все еще сохранившими тепло ушедшего лета. Стройные ноги с тремя шрамами

на колене, оставшимися после того, как в одиннадцать лет она упала с лошади. Васильковый

цвет платья подчеркивает ее ярко-зеленые глаза, превращая эту девушку в богиню лета.

Лео сонно моргает и тянется своей пухлой ручкой к ее декольте. Лола успевает

перехватить его ладошку до того, как он сожмет грудь.

— Ты только что поел, мистер. Имей совесть.

— Он истинный мужчина, милая, — говорит Руби, делая глоток шампанского.

— Согласна, — кивает Делайла, мама Нила. — Алан до сих пор не имеет совести.

Раздается новая череда ругательств от детей, которые давно не дети, и ворчание

Нила:

— Вы можете хоть раз быть не такими неловкими?

— Что естественно, то не безобразно, сынок, — отец похлопывает его по плечу.

Лола опускает Лео на детский игровой коврик посреди гостиной, где Лили играет со

своей дочерью Джулией. У них парный наряд, состоящий из розовых платьев.

Джулии уже больше года, поэтому неуверенными шагами она ковыляет к Лео и

вцепляется в его светлые вьющиеся волосы.

Мы все шипим, представляя, как это неприятно.

— Джулия Саммерс! — Марк строго, но с нежностью смотрит на дочь. — Ты не можешь

постоянно таскать его за волосы.

Лили хихикает и пытается освободить из мертвой хватки Джулии волосы Лео,

который, к счастью, сохраняет спокойствие лабрадора.

— Она просто всегда берет дело в свои руки.

— Вся в мать, — хмыкает Марк.

Лола опускается на пол рядом с детским ковром, и ее спина оказывается прямо

передо мной. Я ощущаю аромат ее духов, вызывающий мурашки по всему телу. Мягкий изгиб

лопаток манит меня провести по ним кончиками пальцев, но, как и всегда, я сжимаю руку в

кулак и отвожу взгляд.

К черту мою жизнь.

— Боже, почему я родилась в ноябре? Мам, ты не могла выбрать не такой дождливый

месяц? Мы даже не можем выйти на улицу, потому что нас сдует ветром.

— Не то чтобы я могла повлиять на день твоего рождения, тебе ли не знать, —

усмехается Руби.

Лола фыркает от смеха.

— Верно.

Я потираю челюсть, стараясь скрыть широкую улыбку. День родов Лолы отпечатался в

моей памяти так ярко, поэтому теперь я не уверен, что его что-нибудь переплюнет.

Я ни разу в жизни не испытывал такого ледяного страха. Даже огонь, лижущий кожу,

не пугал меня так сильно, как маленькая жизнь, появившаяся на свет в тот день.

Ответственность за жизнь Лолы и Лео лежала в моих руках, и все, что я мог делать, — это всем

своим существом добиваться того, чтобы они оба были здоровы.

До сих пор, каждый раз, когда я смотрю на Лео, перед глазами всплывает картина,

как четкая фотография, на которой в моих руках оказалось теплое, живое и такое маленькое

существо.

Прошло семь месяцев, а сердце не перестает замирать, когда этот ребенок смотрит

на меня таким же, но, может быть, более осознанным взглядом, как когда мы впервые

встретились.

В череде шумных разговоров и тостов за здоровье и терпение Лолы я забываю о

ноющем чувстве тревоги, преследующем меня с того момента, как я вышел из комы. Спустя больше

года мое тело все еще не мое. Такое ощущение, что за месяцы комы моя душа поселилась совсем

в другом организме.

Организме, который не слушается. Организме, где все органы чувств обострены.

Организме, который мне пришлось заново настраивать, как новый смартфон.

Неожиданный стук в дверь заставляет лопатки Лолы напрячься.

— Кто это?

Она опирается на руку и встает, оглядывая присутствующих, словно пересчитывая

всех, чтобы убедиться, что все близкие ей люди на своих местах. Пожав плечами, она уходит, и

спустя пару минут из прихожей доносятся визги, крики и сопливые шмыганья носом.

— Не могу поверить, Мия! — верещит Лола. — У тебя разгар учебы!

Взгляд ловит подергивание ноги Нила, как только он слышит это имя. Его лицо

превращается в нечитаемую маску, а рука крепко сжимает стакан с виски.

— У моей самой лучшей, самой сексуальной подружки с огромными сиськами день

рождения!

— Мои сиськи не такие уж огромные.

Ага, расскажите мне.

С того момента, как Лола забеременела, они увеличились вдвое, а после родов

стали еще больше. Я бы не сказал, что они огромные, скорее… красивые и созданные для моих

рук. Такие красивые, что приходили ко мне во снах больше раз, чем хотелось бы признать.

И вот опять все свелось к ее груди.

— Я правильно понимаю, что они… — откашливается Томас.

— Меряются сиськами? — подсказывает Люк, самый младший и самый беспардонный член

семьи Саммерс.

— Да, именно это они делают, — кивает Джемма, хихикая.

— Твои больше! — ахает Лола.

— У наших девочек просто нет комплексов, — отмахивается Руби, поднимая бокал в

сторону Эллы. — Это прекрасно.

В чем-то я с ней согласен, однако… у всех есть комплексы. Просто ее дочь очень

умело их скрывает. Я не думаю, что хоть один человек в этой комнате, несмотря на любовь к

Лоле, знает, что именно терзает ее изнутри. Ведь вечная улыбка и целый вагон неловких

ситуаций, в которые она постоянно попадает, не дают никому увидеть настоящую Шарлотту Грейс

Эванс.

Это не значит, что внутренний мир этой женщины известен мне больше, чем

остальным. Просто… я не могу это объяснить.

Даже если Лола не чувствует связи между нами, ее чувствую я. И всегда знаю, что

ее тревожит, что у нее болит и что не дает ей спать по ночам. Может, у меня нет ясных и

четких ответов на некоторые вопросы и тайны, но иногда мне достаточно просто взглянуть на

нее, чтобы понять, что что-то не так.

В гостиную влетают Мия и Лола, держась за руки.

— Вы не поверите, кто приехал! — восторг озаряет лицо Лолы, отчего ее глаза

становятся еще ярче.

— Поверим, — кивает Марк. — Она же буквально стоит в одной комнате с нами.

Моя грудь вибрирует от смеха. Сухой юмор Марка иногда очень освежает.

— Фу, все такой же скучный, — ворчит Мия, целуя в щеки родителей и всех своих

братьев.

— Тебя не было три месяца, вряд ли Марк резко станет лучиком счастья, —

добавляет Люк.

— Он такой только с Лили, — говорю я, беря бутылку пива, которую мне протягивает

Лола.

Наши пальцы соприкасаются на долю секунды, может, меньше, но я успеваю задержать

дыхание, как какой-то подросток. Лола же даже не обращает внимания на это электричество,

чуть не взрывающее бутылку пива, и улыбается Мие.

— Как тебе удалось приехать? Ты говорила, что этот семестр будет напряженным.

— Так и есть, — тяжело вздыхает Мия, опускаясь на детский коврик и заключая Лео

в крепкие объятия, сопровождаемые звонкими чмоканьями в щеки. — Ого, парень, ты стал таким

большим! Уверена, в следующий раз, когда я приеду, мы сможем отправиться в бар.

— Ты не поведешь моего ребенка в бар.

— Если только ты не соизволишь вернуться спустя лет двадцать, — хмыкает Нил,

делая глоток виски.

Его глаза встречаются с разъяренным взглядом Мии поверх бокала.

— А я вижу, палка у кого-то в заднице сидит все так же глубоко.

— Правда? — Нил прикладывает руку к груди. — Как я счастлив, что ты призналась в

своем недуге.

Люк присвистывает, а Марк протягивает ногу и пинает Нила.

Динамика между Нилом и Мией действительно кардинально изменилась с того момента,

как Мия уехала учиться в Нью-Йорк. Причин этого никто не знает, но теперь они больше похожи

на кошку с собакой, чем на лучших друзей, которыми всегда были.

— Не ссорьтесь, дети, — Делайла выступает миротворцем. — Давайте дружно

отпразднуем день Лолы.

— Да, — хлопает в ладоши Лола. — Я жду свои подарки и торт!

Руби поднимается со своего места и направляется на кухню.

Дом Лолы, передавшийся ей по наследству от прабабушки, устроен просто и

«по-старому»: от прихожей вглубь тянется узкий коридор с потертым деревянным полом, который

поскрипывает при каждом шаге. Он ведет прямо к лестнице на второй этаж с крутыми ступенями и

перилами, отполированными ладонями нескольких поколений.

Слева от коридора располагается гостиная, где мы и находимся, с небольшим

диваном, креслами и камином, над которым висит семейная фотография Эвансов. Справа — кухня,

всегда немного теплее остальных комнат, с запахом кофе, древесины и чего-то домашнего,

присущего только Лоле.

Немыслимо, как хорошо я знаю этот дом и женщину, которая в нем живет.

В кухне звякает посуда, хлопает дверца шкафа, и спустя мгновение Руби

возвращается с тортом, на котором горят свечи. К ней присоединяется Джеймс, и они поют для

своей дочери «Happy birthday to you».

На третьей строчке присоединяются все остальные, и даже Лео что-то воркует на

своем языке.

Множество свечей озаряет лицо Лолы, когда она закрывает глаза, чтобы загадать

желание. Теплые отблески пляшут на ее светлой коже с крошечными веснушками, а ресницы

отбрасывают тень на румяные щеки. Она распахивает веки, и ее глаза цвета свежескошенной

травы встречаются с моими за секунду до того, как дым от погасших свечей прокладывает ленты

по воздуху.

— С днем рождения меня, — тихо говорит она.

Гостиная взрывается аплодисментами, свистом и криками, будто Лола только что

выиграла «Оскар».

— Подарки! — кричит Люк, уже таща к ней первый пакет. — По старшинству, конечно

же, с меня.

— Ты младший, — хмыкает Марк.

— Зато самый красивый, — парирует Люк.

Лола заливается смехом, который я могу узнать с другого конца города, и, взяв с

коврика Лео, опускается вместе с ним на диван. Он недавно научился сидеть, поэтому чувствует

себя на седьмом небе от счастья, имея возможность смотреть не только в потолок или пол.

Подарки летят к ногам Лолы один за другим, и она вместе с малышом рассматривают каждый.

От родителей — серьги с маленькими бледно-розовыми камушками. Лола прикрывает

рот ладонью и Руби обнимает дочь так, будто она снова стала маленькой.

От Томаса и Джеммы — подарочный сертификат спа в Миссуле и шуточная открытка: «Чтобы

иногда быть не только мамой, но и женщиной».

От Лили и Марка — три книги с красивыми обрезами.

От Мии — новый Kindle.

— Я знаю, ты жутко страдаешь после того, как раздавила старый своей задницей.

— Эй! — Лола бросает в нее оберточную бумагу. — Я просто была уставшей из-за

коликов Лео.

Я сижу чуть в стороне, с маленькой коробкой на коленях, и чувствую, как потеют

ладони. Господи, мне двадцать девять лет. Пора уже перестать задыхаться при виде Лолы.

Глупо. Мне доводилось вытаскивать людей из огня, держать жизнь в руках, смотреть

смерти в лицо, и все равно сейчас я нервничаю сильнее, чем когда-либо.

Лола поднимает взгляд и встречается с моим.

— Ты долго будешь притворяться еще одним предметом мебели? — улыбается она.

— Я просто… — прочищаю горло. — Хотел подождать.

Я поднимаюсь и подхожу ближе, протягивая ей коробку. Она небольшая, аккуратно

упакованная в перламутровую бумагу без банта и лишнего шума.

— С днем рождения, Лолс.

Она берет ее осторожно, словно чувствует, что внутри не какая-то безделушка.

Секунда, и бумага тихо шуршит под ее пальцами. Лео сразу же начинает играть с упаковкой,

пытаясь засунуть в рот каждый клочок. Я приседаю и перехватываю его слюнявые руки. Он

возмущается лишь пару секунд, но, когда встречает мое подмигивание, дарит всей комнате

широкую беззубую улыбку.

Я щекочу его ладошку, пока Лола аккуратно достает тонкую цепочку с кулоном в

виде раскрытой книги с витиеватой «Л» по центру.

В комнате становится тише. Не нарочно, просто так всегда выходит, когда струна

между мной и Лолой натягивается, издавая мелодию, слышную только нам.

Ну, или только мне.

— Гарри… — выдыхает она. — Он… он невероятный.

— Он подходит тебе, — говорю я, хотя она еще даже не надела его.

Я просто знаю, что он подходит только ей. Лола всегда хотела не только читать.

Она хотела писать, путешествовать, исследовать этот безумный мир. Вдохновляться и

вдохновлять.

Может, когда-нибудь она посмотрит на этот кулон и начнет это делать.

Она встречается со мной глазами.

— Можно… ты поможешь? — тихо просит она, убирая волосы с шеи и поворачиваясь ко

мне полубоком.

Я встаю и подхожу ближе. Так близко, что чувствую тепло ее кожи, слышу дыхание,

ощущаю, как весь мир сужается до этого жеста. Мои пальцы слегка дрожат, когда я застегиваю

цепочку. Кулон ложится ей между ключиц — туда, куда я всегда запрещал себе смотреть слишком

долго.

— Спасибо, — шепчет она, не оборачиваясь. — Это прекрасно.

Я отступаю на полшага. Ровно настолько, чтобы не перейти черту.

Вечер продолжается. Смех, торт, разговоры, Лео, который спустя несколько часов

устает и устраивает истерику такого масштаба, что к нему присоединяется Джулия просто за

компанию. Ну или чтобы мы не расслаблялись.

К концу вечера, когда многие уже расходятся по домам, Лола оказывается рядом со

мной на кухне, пока я наливаю себе стакан воды.

Пейджер в моем кармане издает звук, и мы замираем.

— Итак, — говорит она, опираясь бедром о столешницу, — ты носишь его даже в

туалет?

Я делаю глоток воды, не подавая вида.

— Нет, только в ванную.

Она закатывает глаза и скрещивает руки на груди.

— Почему ты с пейджером, если у тебя выходной, Гаррисон?

И вот мы перешли к полному имени.

— Так надо, — я ополаскиваю стакан и ставлю его на сушилку. — Полезно владеть

информацией.

Она ничего не говорит, лишь смотрит на кулон, а потом на меня.

— Это очень продуманный подарок.

Потому что я знаю тебя.

— Потому что, вопреки мнению Флэйминга, я умею думать? — я усмехаюсь и опираюсь

бедрами на столешницу рядом с ней. — Ты любишь книги.

Лола набирает, кажется, полную грудь воздуха, чтобы что-то сказать, но в итоге

сохраняет молчание. Оно повисает между нами не тяжестью, а скорее облаком — густым туманом,

не дающим мне открыться ей.

Столько лет мой мир начинается и заканчивается ею, и столько же лет я не могу

набраться смелости, хотя никогда не был трусом. Дело не в том, что страшно быть отвергнутым.

Поверьте, когда ты безответно влюблен столько лет, это уже не пугает.

Я больше волнуюсь, что это может изменить нашу… дружбу? Да, наверное, ее. Я

просто не хочу потерять Лолу из-за какой-то неловкости, которая может сопроводить мою

любовь, если она ее не примет.

— У тебя все еще пятно на футболке, — в конце концов тихо говорит она.

— Хочешь, чтобы я ее снял?

— Ты такой...

— Невероятный? — приподнимаю брови я, подсказывая ей. — Неотразимый?

— Боже! — вспыхивает она, и ее молочная кожа моментально розовеет. — И как тебя

терпят твои женщины.

Я прикусываю губу, чтобы не ляпнуть, что не помню, когда рядом со мной кто-то

задерживался больше, чем на одну ночь. А теперь, когда моя спина выглядит, как поле боя, то

и вовсе хотя бы стоял рядом.

— Я компенсирую это другими своими талантами, — я толкаю ее плечом и она,

оставаясь верной своей неуклюжести, путается в собственных ногах и чуть не валится на пол.

— Ради бога, не стоит падать передо мной на колени в свой день рождения, Эванс,

— я подхватываю ее под локоть и помогаю обрести равновесие. — Хотя не виню тебя, соблазн

велик.

Она хрипло смеется, и мы вновь становится плечом к плечу, охраняя кухонные

шкафы.

— Ты всегда рядом, Гарри, — наконец говорит она, устало кладя голову мне на

плечо. — Спасибо.

Я не говорю ей «пожалуйста» или «не за что». Вообще не говорю ничего, потому что

она озвучила факт. И меня не нужно благодарить за это.

Я всегда рядом, потому что хочу этого. Я всегда рядом, где бы она ни была.