Тед писал, что располагает информацией, которая, по его мнению, могла бы помочь в поимке убийцы или убийц с Грин-Ривер. Но его предложение сопровождалось условием: он требовал полной конфиденциальности. Он не хотел, чтобы кто-либо, кроме нашей оперативной группы – и особенно журналисты – знал о его инициативе. Я чувствовал, что Тед действительно хочет говорить, но относился к его письму настороженно: у Банди всегда были скрытые мотивы. Тогда, вскрывая конверт, я еще не понимал, какие именно.

Верил ли он, что его советы приведут к поимке убийцы и это каким-то образом поможет его собственным апелляциям? Или он рассчитывал использовать дело Грин-Ривер как площадку, чтобы наконец рассказать о собственных убийствах? Или все это было просто способом развлечься, подпитать свои фантазии после долгих лет изоляции? А может, он и вовсе задумал какой-то трюк – надеялся втереться нам в доверие и дождаться ослабления режима, чтобы сбежать? Как бы то ни было, я был уверен: мотивы Теда были далеки от альтруизма.

Чтобы сломать лед, он начал с жалобы на то, как во Флориде освещают дело Грин-Ривер: поверхностно, обрывочно, с излишней сенсационностью. Он утверждал, что реагирует на новости так же, как и любой человек на северо-западе страны, хотя его интерес, возможно, был острее – все-таки Тед родом из района Сиэтла и Такомы. Он рассказал, что теперь получает газету «Такома ньюс трибьюн», и именно описание одного из удаленных мест обнаружения тел в округе Пирс особенно привлекло его внимание: статья, по его словам, была куда более подробной, чем все, что он видел раньше.

Судя по тону письма, репортажи Си-эн-эн о новых находках пробудили в Теде яркие воспоминания о поведении человека, совершившего впечатляющую серию убийств. Видел ли он в Ривермене – так Банди называл Убийцу с Грин-Ривер – отражение самого себя? Или завидовал тому, кто смог годами воплощать свои фантазии и оставаться на свободе, и теперь хотел пережить его преступления хотя бы опосредованно – а затем и поучаствовать в охоте?

Постепенно подводя нас к мысли о своей значимости, Тед написал, что, возможно, наши выводы и наблюдения совпадают с его собственными, но все же предложил направить к нему следователя, который говорил бы с ним исключительно о деле Грин-Ривер. «У любого расследования есть свои эксперты, – намекал он, – и вы могли бы получить мнение еще одного».

Едва успели улечься впечатления от первого письма, как пришло второе – через его сиэтлского адвоката Джона Генри Брауна. По сути оно повторяло первое, но звучало мягче и скромнее. Тед не притворялся, будто им движут высокие гражданские мотивы, и прямо сказал, что дело Грин-Ривер действительно его интригует. Оно интригует многих, писал он, но у него есть то, чего нет ни у кого другого: опыт, которому нет равных. И Тед утверждал, что способен предложить кое-что действительно полезное.

Странно – жестокий убийца Банди вдруг стремится стать «полезным» членом общества. Его предложение возродило во мне давнюю надежду когда-нибудь поговорить с ним о его собственных преступлениях – надежду, которую я носил с тех пор, как работал над его делом. Капитан Адамсон отнесся к инициативе скептически, но признал: разговор не повредит. Возможно, Тед и не смог бы помочь с Грин-Ривер, но мог бы признаться в убийствах, за которые еще не понес наказания.

Прежде чем связываться с ним, я позвонил доктору Джону Бербериху, клиническому психологу, и доктору Джону Либерту, психиатру. Оба принимали участие в составлении профиля Банди в 1974 году. Мы не раз обсуждали этот редкий тип личности. Теперь пришло время разработать стратегию взаимодействия с реальным Тедом Банди – с конечной целью добиться от него признания.