7 сентября 1974 года в Сиэтле весь день было жарко. Мы с Роджером Данном, моим напарником из отдела по расследованию убийств департамента полиции округа Кинг, говорили о предстоящей операции на колене, которое я вывихнул, играя в баскетбол в рекреационной лиге. Пикап Данна подпрыгивал на изношенных амортизаторах, катясь на север по федеральной автостраде 5 в сторону Сиэтла. Мы возвращались из Такомы, где погрузили более двадцати железнодорожных шпал, которые рассчитывали использовать для обустройства наших придомовых участков. После погрузки шпал колено будто горело.

Радио у Данна работало с перебоями из-за плохого приема, и разобрать что-то было практически невозможно. Голоса дикторов новостей то появлялись, то исчезали среди помех и потрескивания. Тем не менее мы уловили знакомое название и постарались настроить приемник получше. В конце концов нам удалось разобрать едва слышное: «Полиция округа Кинг проводит расследование по факту обнаружения скелетных останков к востоку от Иссакуа».

Мы молча посмотрели друг на друга и поняли, что думаем об одном и том же: неужели это конец долгих и напряженных поисков Дженис Отт и Дениз Насланд, исчезнувших в государственном парке Лейк-Саммамиш, 14 июля 1974 года? Озеро Сэм находилось в миле от того места, где были обнаружены кости. Мы заметили телефонную будку рядом с автострадой и остановились, чтобы позвонить в дежурную часть. Если бы диспетчер хотел, чтобы мы прибыли на место происшествия, то я попал бы туда через час, а Роджер через два, потому что жил на двадцать пять миль дальше, чем я. Было четыре часа дня, и Лен Рэндалл, наш сержант, передал по рации, чтобы на вызов выехал только я. Но в любом случае нам нужно было поторопиться и прежде всего разгрузить шпалы.

Мы подогнали грузовик к моему дому и разгрузили десять шпал. В результате я насквозь пропах креозотом и жутко вспотел. Но мне нужно было как можно скорее добраться до места, где обнаружили кости. Это был первый прорыв в деле о пропавших женщинах, которое уже несколько месяцев будоражило Сиэтл и округ Кинг, выставляя полицию в дурацком свете. Мысль об этом не давала мне покоя, и о том, чтобы привести себя в порядок, я даже не думал. Не попрощавшись ни с кем, я забрался в свой автомобиль без опознавательных знаков, включил передачу, дал задний ход и остановился – под задним колесом что-то громко хрустнуло.

Я открыл дверцу и выглянул. Оказалось, что в спешке я не посмотрел на подъездную дорожку и раздавил пластиковую машинку «Хот Уиллз» моего сына Дэвида. Возмездие не заставило ждать – у меня лопнуло левое заднее колесо. Хотелось рвать и метать. Сверхважный вызов не задался с самого начала, но и позволить себе задержку я не мог. Я поменял колесо и отправился в путь.

К тому времени, когда я прибыл на место, от меня пахло, как от бездомного бродяги, и мой внешний вид оставлял желать лучшего. Я повернул налево, пересек две ведущие на запад полосы и свернул на заброшенную дорогу, которая пересекалась с межштатной автомагистралью I–90 на севере. Дорогу перекрыли патрульная машина и толпа репортеров. Полицейский, контролировавший вход на место происшествия, удивленно округлил глаза, увидев меня – наверное, видеть такого копа ему еще не приходилось. Проходя мимо толпы журналистов, я услышал возмущенное: «А это кто такой?» Их задело, что патрульный пропустил какого-то бродягу, но остановил их.

Поднимаясь по грунтовой дороге и переходя через железнодорожные пути, я снова почувствовал резкую боль в колене, которая прострелила всю ногу. Боль была невыносимая, но я не сдавался. Во мне крепла уверенность – это тот самый переломный момент, которого мы все ждали. Однако мои надежды быстро развеялись. Я буквально остолбенел, когда сержант Лен Рэндал без обиняков заявил, что найденный скелет не принадлежит ни Дженис Отт, ни Дениз Насланд – пропавшим женщинам с озера Саммамиш, которые, казалось, просто испарились вместе с загадочным Тедом.

Мне это сильно не понравилось, ведь если так, то зачем вообще меня сюда вызывали? Потом я узнал, что лейтенант Дик Краске уже заявил прессе и матери Дениз, Элеоноре Роуз, что останки ее дочери не найдены. На основании чего Краске смог так быстро прийти к такому выводу, мне было неясно. Он не был экспертом по дентальной идентификации и не изучал стоматологические карты, как я. На месте не нашли ни одежды, ни кошельков, ни украшений – то есть тех вещей, которые обычно используют для предварительного опознания. Я понял, что лейтенант ничего не знает наверняка и заявление для прессы он выпустил, не получив подтверждения судмедэкспертизы, и меня охватило уныние. Вдобавок ко всему разболелось колено, и с каждым шагом состояние только ухудшалось. Как я и предчувствовал, вызов оказался пустышкой. А следующие слова Рэндала окончательно убедили, что полоса невезения в ближайшее время не закончится.

Сержант приказал мне вернуться на следующий день с группой поисково-спасательного отряда «Эксплорер» (ESAR), чтобы на всякий случай прочесать местность в поисках возможных останков. Такая работа считается черновой и неблагодарной. Очевидно, более опытные следователи сочли это дерьмовое задание подходящим разве что для детектива-новичка. Даже мой коллега, детектив Рольф Грунден, усмехнулся и снисходительно заметил, что я, скорее всего, ничего не найду. По его словам, они уже обыскали склон и нашли только кости.

Рэндалл показал мне место, где тем утром два охотника на куропаток наткнулись на останки. Они шли по склону холма звериными тропами. Примерно в пятнадцати метрах к западу от грунтовой дороги они нашли череп. Весь склон зарос крапивой, ежевикой, густой травой и папоротниками. Еще в девяти метрах ниже по склону лежал позвоночник с несколькими обглоданными, но целыми ребрами.

Становилось ясно, что поиски под руководством детектива Грунденa ограничились лишь местами, где можно было пройти. Обычный осмотр не заменил бы тщательного прочесывания. Тогда полиция обнаружила лишь спутанный комок черных волос под листьями, примерно в 4,5 метра между черепом и грудной клеткой.

Останки отправили в морг до того, как я успел их увидеть. Я никогда раньше не сталкивался с человеческими костями и не понимал, зачем продолжать поиски, если они, как казалось, не связаны с пропавшими женщинами. Задание выглядело бессмысленным, но вскоре стало поворотным моментом в моей карьере.

На следующее утро я вернулся к месту находки до рассвета. Влажный неподвижный воздух был наполнен ароматами позднего лета. Передо мной лежал участок леса площадью около двенадцати тысяч квадратных метров, заросший пихтами и кедрами. Дикая, труднопроходимая местность, пересеченная лишь узкими звериными тропами.

С востока холм пересекала грунтовая дорога, поднимавшаяся к вершине. Усыпанная светло-серыми круглыми камнями, она резко выделялась среди темной зелени. Деревья росли так густо, что под их кронами царил полумрак, лишь изредка прорезаемый солнечными лучами.

Эта дорога была единственным маршрутом рядом с местом преступления; по ней ездили мотоциклисты и всадники. Узкие тропки среди крапивы и кустов протоптали падальщики – койоты, дикие собаки, дикобразы, медведи и грызуны, чьи зубы оставили следы на человеческих костях.

В темноте прозвучал крик совы.

Я прибыл на место в пять утра, остальные должны были прибыть не раньше восьми. Мне хотелось побыть одному, осмотреться, прежде чем приступить к поискам во главе группы подростков-добровольцев ESAR. К тому же мрачная атмосфера располагала к размышлениям о трагической судьбе погребенных здесь жертв.

Молодой патрульный, оставленный охранять место преступления на ночь, заметно обрадовался, увидев другого человека. Проведя несколько тревожных часов, в течение которых сон смешивался с явью, он едва мог отличить реальность от кошмара. Его рассказ о дежурстве напоминал что-то из Эдгара Аллана По. Он вздрагивал от каждого звука, а звуков здесь было в избытке – животные шли на запах смерти. Я не стал спрашивать, стрелял ли он из револьвера – едкий запах пороха на утренней росе говорил сам за себя.

В этот предрассветный час тишина на холме казалась зловещей. Ни птиц, ни зверей, ни насекомых. Было пустынно и одиноко, словно все живое покинуло это место, оставив лишь следы смерти и разложения.

В полицейском департаменте округа Кинг кто-то включил микрофон, и треск рации прервал мои мысли. Диспетчер приказал выйти на связь по телефону для получения важной информации. Начальство поручило мне провести поисковую операцию, и вот когда я уже все спланировал, сверху начинают дергать за веревочки.

– Как дела, Слик? – начал сержант Рэндалл.

Я сразу узнал этот тон – так сообщают плохие новости. Он сделал паузу, добился моего внимания и осторожно пояснил: вопреки вчерашнему пресс-релизу, череп окончательно опознали по зубной карте. Он принадлежал Дениз Насланд, похищенной у озера Саммамиш.

Первой моей мыслью была Элеонора Роуз, мать Дениз. Что она теперь подумает о вчерашнем заявлении полиции округа Кинг? Этот пресс-релиз был лишь одним из примеров того, насколько плохо мы были подготовлены к делу подобного масштаба и к работе с горюющими родственниками.

Вчера я еще мог жаловаться. Сегодня – нет. Это стало моим делом. Я был полон решимости довести его до конца. Но я еще не знал, что впереди меня ждут не удовлетворение, а леденящий душу ужас и омерзение, которые будут сопровождать каждую новую находку. «Дело о пропавших», которое я надеялся закрыть в ближайшее время, обернулось серией убийств такой жестокости, что оно преследовало меня еще пятнадцать лет.

Вскоре после звонка сержанта прибыли подростки из ESAR – добровольной поисково-спасательной организации, обученной поискам заблудившихся туристов и разбившихся самолетов. Около пятидесяти ребят под руководством взрослых никогда прежде не участвовали в поиске улик, но их методика идеально подходила для этой задачи.

Поиск начался с разметки территории по осям X и Y с помощью веревочных линий, деливших участок на квадраты. Линии протягивались от фиксированной точки, а размер квадратов определялся компасом и заранее заданными расстояниями. Внутри каждого сектора поиск велся вручную, на коленях, как при археологических раскопках. Каждая найденная кость или улика фиксировалась с указанием даты, времени, места и имени обнаружившего, затем фотографировалась и получала идентификационный номер. Пример: «11.09.74, 10:10 – детектив Кеппел обнаружил бирюзовую расческу возле места разложения тела № 1, в 3 метрах к западу от базового лагеря. Сфотографировано детективом Данном, зарегистрировано Кеппелом как улика № 5 и находка поиска № 305». Цифра 305 соответствовала номеру на схеме.

Перечень находок, сделанных 15–16-летними подростками, выглядел зловеще:

08:50 – поисковые группы приступили к работе.

09:08 – неподалеку от места обнаружения останков найдены волосы.

09:20 – найден кожаный чехол длиной около 60 см.

09:23 – обнаружена отвертка.

09:24 – неподалеку от останков снова найдены светлые волосы.

09:50 – найдено ребро.

10:12 – выше по склону обнаружена челюстная кость.

10:50 – вдоль звериной тропы найдены светлые волосы.

11:10 – в птичьем гнезде обнаружены вплетенные светлые волосы.

11:15 – в экскрементах животного найдена маленькая кистевая кость.

И так далее – находка за находкой, день за днем, целых семь дней. Мы обнаружили не просто тайник с человеческими останками, а кладбище – логово убийцы, где он прятал тела своих жертв.

Обычно следователи по убийствам работают с уликами, а не с частями тел. Мне было интересно, что думали и чувствовали эти подростки с каждой новой находкой. Как они будут себя ощущать после нескольких дней, найдя сотни костей со следами зубов животных? Задумывались ли они, как кости попадают в экскременты койотов? Или почему птицы используют человеческие волосы для гнезд? Думали ли они о том, какой монстр мог оставить когда-то живого человека в таком оскорбительном для человеческого достоинства состоянии? Может быть, поэтому древние племена научились хоронить своих мертвых?

О чем бы они ни думали, их готовность работать плечом к плечу, скрупулезно осматривая каждый сантиметр склона, продираясь сквозь жгучую крапиву, поднимая каждую веточку и лист с осторожностью хирурга, поражала. Ни одной жалобы. Ни один полицейский из тех, кого я знал, не стал бы работать с таким упорством семь дней подряд – от рассвета до заката. Я всегда буду благодарен им за помощь на этом изнурительном, но критически важном этапе расследования.

Они действовали методично и преданно. Все кости и улики наносились на схему с использованием метода базовой линии, чтобы зафиксировать обстановку на месте преступления. В результате мы собрали множество костей, прядей волос, ногтей, волос из экскрементов животных и слои разложившейся почвы в трех местах разложения тел. Помимо человеческих останков попадались и предметы: монтировка, лопата, отвертка, женская одежда (не связанная с тремя жертвами) и множество костей животных.

Но так и не удалось найти череп Дженис Отт, хотя остальные ее останки лежали рядом, а также череп и челюсть, которые помогли бы опознать третью жертву – ее имя оставалось неизвестным, хотя кости мы обнаружили. Сначала мы решили, что эти части просто утащили животные за пределы зоны поиска. К несчастью, нам даже не пришло в голову, что они могли быть закопаны. Мы нашли так много костей на поверхности, что не предположили: убийца мог их прятать. Наша неопытность сыграла ему на руку.

Большую часть времени я тратил на фотографирование и упаковку улик. Пользовался камерой Mamiya 110 – громоздкой, неудобной машиной, похожей на пресс-камеру 1950-х годов, с которой раньше никогда не работал. Она была тяжелой, питалась от аккумулятора высотой около 30 сантиметров и толщиной 10 сантиметров. Толстый кожаный ремень обхватывал мое плечо, помогая стабилизировать камеру, пока я наводил объектив. Но таскать ее по заросшему лесному склону, где приходилось держать равновесие обеими руками и продираться сквозь колючки, было мучением.

Все недостатки этой неуклюжей техники, впрочем, компенсировались качеством снимков: мельчайшие детали улик фиксировались с идеальным разрешением. Фотографии получались настолько четкими, что их можно было проецировать почти в натуральную величину и использовать в суде перед самым придирчивым судьей и присяжными.

Прежде чем тронуть или сдвинуть что-либо, я отснял две пленки и отправил полицейского в лабораторию для срочной проявки. Я боялся повредить доказательства и потом обнаружить, что фото не вышли. К счастью, проверка оказалась полезной: оказалось, я не зафиксировал объектив в открытом положении, и все кадры оказались размытыми. После этого Роджера Данна направили ко мне в помощь. Он следил за настройками камеры и каждый раз напоминал мне проверить объектив – и уже после этого снимки выходили идеальными.

То, что начиналось как поиск нескольких костей, быстро превратилось в масштабную операцию: мы собрали более четырехсот предметов – улик и останков, принадлежавших трем женщинам. Это был первый опыт работы с подобным преступлением на открытой местности. Методы ESAR оказались бесценными: они научили нас не только скрупулезности, но и пониманию поведения животных, что помогло находить кости вдоль звериных троп. Этот поиск стал переломным и навсегда остался образцом обработки подобных мест преступлений.

Пока я поднимался и спускался по склону, фотографируя, замеряя и упаковывая улики, меня не отпускала мысль: что оставил после себя убийца? Какие следы могли привести к нему? Принцип Локара – теория Эдмона Локара – гласит: каждый контакт оставляет след. Значит, здесь должно было быть что-то, принадлежащее преступнику, так же как на нем самом должно было сохраниться что-то с места преступления.

Но «свежих» улик – свидетелей, оружия, гильз – здесь не оказалось. Все было очищено. За всю историю расследований в округе Кинг не было дела с настолько скудным материалом. Это была настоящая загадка.

Что могли рассказать найденные фрагменты костей и земли о психологии убийцы? Что могло подсказать само место? Прежде всего поражало, что, находясь всего в паре миль от жилой зоны, оно оставалось глухим и уединенным – идеальным для засады. Отсюда легко было заметить любого, кто приближался, и успеть скрыться. Случайностью это не выглядело: место явно было выбрано заранее, чтобы замести следы.

Становилось ясно: преступления тщательно планировались. Каждое убийство совершалось в определенном месте, с продуманным путем отхода и заранее намеченным тайником. Убийца бывал здесь не раз – если не для того, чтобы оставить тело, то чтобы провести разведку.

Расстояние между местами исчезновения жертв и местом захоронения говорило о том, что преступник не боялся перевозить тела на машине. Он был уверен, что сможет скрыться и избавиться от трупа до того, как начнутся поиски. На костях не оказалось даже клочков одежды – очевидно, убийца понимал, что ткань могла сохранить следы, ведущие к нему. Он знал, как работает полиция.

Не исключено, что он наблюдал и за тем, как хищники растаскивают кости. Одно тело пролежало здесь больше месяца, прежде чем рядом появились два других. Сколько раз он возвращался, чтобы проверить, как разлагается труп? Сколько раз он переступал через свою первую жертву, чтобы оставить следующих?

Моя собственная теория начинающего детектива – столь же незрелая в фактической базе, как и в логике построений – сводилась к тому, что убийца не только заранее планировал свои действия, но и репетировал разные сценарии. Его modus operandi, как мне казалось, был подвижным, и он умел менять его в зависимости от обстоятельств.

Обстановка на месте преступления говорила не только о тщательной подготовке, но и о продуманных действиях после убийства, о хладнокровном и безупречном исполнении. Все это вело к выводу, что перед нами преступник с опытом, причем опытом успешных убийств. Он действовал более умело и уверенно, чем мы умели его искать. И почему-то я чувствовал: он знал это. Эта уверенность в собственной неуязвимости, в способности нанести удар и раствориться без следа придавала ему смелости, делала его особенно опасным. Невидимый, как тень, он мог беспрепятственно нападать на девушек и молодых женщин – настоящий кошмар для родителей и всего общества.

Эта теория сложилась у меня после недели, проведенной на «поле костей» близ Иссакуа. То, что кристаллизовалось в моей голове, было пока лишь догадками, крупицами вероятного, а не доказанного. Как позже выяснилось, собственное признание убийцы подтвердило мою правоту.

Но тогда мои выводы не нашли поддержки у начальства. Большинство специалистов по поведенческому анализу, особенно агенты ФБР, ждали увидеть на улицах психопата с окровавленным ножом в зубах, вопящего «Мама!». Они не видели – и не хотели видеть – того, что видел я: изобретательность и расчетливость убийцы.

Что же до вещественных доказательств, нам удалось идентифицировать останки Дженис Отт и Дениз Насланд, пропавших без вести в парке Лейк-Саммамиш. Менее чем за два месяца после смерти их тела полностью разложились и были растащены животными по склону холма. Другие найденные там же кости – позвонки и часть ноги – принадлежали третьей жертве, но установить ее личность тогда мы не смогли.

Эти останки преследовали меня целое десятилетие. И лишь благодаря ледяному по своей подробности признанию Теда Банди в последние дни перед казнью на электрическом стуле мы узнали, кому они принадлежали. Тед сам назвал имя – Джорджанна Хокинс. Мы и раньше подозревали, что она стала его жертвой, но подтвердить это могли лишь его собственные слова о месте, где он бросил ее тело.