Командование оперативной группы предложило продвигать в СМИ версию о белых расистах, чтобы сбить убийцу с толку и заставить думать, будто полиция ищет в другом направлении. Мы считали этот подход ошибочным: убийца уже понимал, что дела связали по совпадающим волокнам, а любые попытки правоохранителей «играть» с серийным преступником через прессу в прошлом неизменно проваливались.

Главная слабость таких уловок в том, что только убийца знает истинные детали преступлений. Любая попытка дезинформации – искаженные факты, псевдопризыв к раскаянию, попытка заманить его в определенное место – лишь показывала, насколько полиция далека от него.

Вторая стратегия, которую власти надеялись услышать от нас в виде одобрения, уже была запущена на практике: наблюдение за мостами через реки Саут и Чаттахучи. Логика была простой: шесть из последних семи жертв были сброшены в воду, и ничего не указывало на то, что убийца изменит привычке.

За последние два дня среди консультантов возникли сомнения – дали ли нам вообще достаточно исходных критериев, чтобы строить стратегию поимки? Я сомневался, что оперативный штаб способен выделить ключевые признаки серии убийств для нашего анализа. Но сама идея с мостами была сильной. Мы полностью поддержали эти действия, даже понимая, что они оттягивают ресурсы от проверки сигналов и работы со свидетелями.

План предусматривал наблюдение за одиннадцатью мостами. На каждом требовалось минимум пять человек: двое на каждом конце и один под мостом, чтобы услышать всплеск. Круглосуточное дежурство означало 55 человек за смену – и до 165 с учетом ротаций. Это была дорогостоящая и трудоемкая мера, особенно летом, но она казалась оправданной. На длинных мостах под ними дежурили офицеры, способные услышать звук падения тела. Система оповещения была продумана заранее: при всплеске реку немедленно перекрывали сетями, надеясь поймать Ривермена с поличным.

22 мая 1981 года, около 10:30, мы как раз заканчивали составлять профиль убийцы, когда в комнату вошел посыльный. Ли Браун и несколько старших сотрудников вышли, а когда вернулись, их лица выражали тревогу. Браун лишь сказал, что произошло «критически важное событие», и позже он лично проинформирует каждого. Однако продолжения не последовало.

На прощание нам вручили памятные монеты полиции Атланты и поблагодарили за вклад, назвав консультацию важной частью расследования. После этого мы уехали.

В самолете, по пути домой, я начал записывать свои мысли. Часовая презентация профиля и обсуждение наблюдения за мостами оставили ощущение недосказанности. Меня тревожили то, что я увидел, и то, чего не услышал. Я решил изложить рекомендации в письме комиссару Брауну.

У меня сложилось впечатление, что на консультации почти не было следователей по убийствам (за исключением сержанта Болтона, державшегося в стороне). Администраторы хороши в подведении итогов и формальных отчетах, но не в оперативном планировании. Убийства нельзя расследовать только «сверху». Также меня насторожила тенденция переквалифицировать «несчастные случаи» и «самоубийства» в убийства лишь после того, как стало известно о серийном преступнике. Это выглядело так, будто следователи не собрали всю возможную информацию у судмедэксперта – или просто не умели ее анализировать.

Предлагать обучение следователям в разгар операции было неловко, но риск новых жертв был слишком велик. Правильная классификация смертей имела ключевое значение: ошибка вела к утрате улик.

Место обнаружения тела могло многое рассказать. Для жертвы это единственный способ «сообщить» следователю, что с ней произошло. Меня насторожило замечание шефа Реддинга, что «это лишь место, куда бросили тело». В моем понимании любое место обнаружения тела – тоже место преступления, требующее такого же тщательного подхода. Пренебрежение этим принципом легко передается тем, кто работает на земле: если это «просто свалка», то что там искать?

Двое детей – Эрик Миддлбрукс и Патрик Роджерс – умерли от травм головы. Не было ни слова о защитных ранах, которые могли бы появиться, если бы они пытались сопротивляться удару тупым предметом или ножом. В деле Миддлбрукса можно было бы выявить дополнительные травмы – тело было найдено достаточно быстро, а на нем обнаружили волокна, схожие с другими случаями. Нужно было исключить, что эти волокна происходили из его собственного дома, и для этого требовалось полноценное расследование.

Дела об удушении вызывали особый интерес. У тех, чьи тела нашли быстро, на шее была ровная, непрерывная линия сжатия – без следов борьбы, без царапин. Линия была прямой, без V-образного следа, характерного для повешения. Это указывало, что жертвы были застигнуты врасплох или находились в состоянии, когда почти ничего не понимали. Докладчики не предоставили данных о токсикологии. Я бы запросил ее повторно.

Не было сведений и о переломах подъязычной кости – важном признаке сильного давления. Ширину линий удушения следовало сравнивать между делами: убийца мог хранить орудие. Если его поймают, этот предмет станет ключевым доказательством.

В письме комиссару Брауну я рекомендовал, если все другие методы не принесут результата, использовать компьютерный анализ – так, как мы делали в деле Банди. Нужно было составить списки лиц, фигурировавших в расследованиях по каждой жертве – семьи, друзья, преподаватели, волонтеры, соседи, подозреваемые, водители, случайные свидетели, – и проверить, появляется ли одно и то же имя в нескольких списках.