Столь быстрое опровержение интереса оперативной группы к Теду, сделанное полицией Сиэтла в октябре 1975 года, стало наглядным примером публичной дезинформации. На то были веские причины. Капитан Ник Макки не хотел раскрывать прессе имя подозреваемого, пока тот не будет официально признан главным. С его точки зрения, Банди нельзя было считать таковым, пока оперативная группа не утвердит это решение. Мы же, в свою очередь, не собирались спешить и рисковать всем расследованием ради громкого заявления. Поэтому Банди оставался Тедом № 7, пока мы не свяжем все концы.

Кроме того, если бы Макки назвал его публично, Тед стал бы осторожнее. А нам был нужен Банди самоуверенный, а не настороженный, потому что именно самоуверенность толкает убийцу на ошибки – и только ошибки могли привести нас к доказательствам.

Как показала практика, дезинформация – лучший способ выманить серийного убийцу. Такие люди следят за каждой публикацией о себе. Если бы мы открыто выразили подозрения, внимание СМИ сосредоточилось бы на нас, и нам пришлось бы постоянно подкармливать журналистов, раскрывая все больше деталей – в том числе перед самим Тедом.

Позже я понял, что именно наша сдержанность в первые недели после его опознания в Солт-Лейк-Сити стала основой своеобразного доверия между нами и Банди. Доверия, которое продержалось вплоть до его казни во Флориде. В отличие от агрессивных подходов детектива Бена Форбса в Юте и настойчивости Майка Фишера в Колорадо, вызывавших у Банди лишь оборонительную реакцию, мы действовали спокойно. Он ненавидел тех, кто, по его мнению, «травил» его, и потому не дал им полного признания. Тем не менее он сознался Фишеру и Вейлу Линдваллу в убийствах Кэрин Кэмпбелл и Джули Каннингем, а детективу Деннису Коучу – в восьми убийствах в Юте.

С нами отношения складывались иначе. Мы не спешили, понимая, что после Юты и Колорадо настанет наш черед. У нас было больше данных, чем у коллег из других штатов, и именно наше расследование связывало все эпизоды в единую картину.

К середине ноября 1975 года мы были уверены: мы нашли своего человека.

Но одно дело – быть уверенным, и совсем другое – доказать вину в суде и убедить скептическую прессу. В газетах и по телевидению Теда Банди представляли как обаятельного, подающего надежды студента-юриста, знакомого республиканских политиков Вашингтона. Каждый раз, когда очередной друг или сосед уверял журналистов, что не верит в его виновность, у меня внутри все сжималось. Если бы только они знали то, что знали мы…

И все же настал момент, когда нужно было действовать. Я позвонил адвокату Банди, Джону О'Коннеллу. Мы должны были встретиться. Я объяснил, что нам нужно лишь исключить Теда из списка подозреваемых, чтобы положить конец медийному давлению и дать ему возможность сосредоточиться на деле в Юте. Формальность, не больше. Это выглядело убедительно – и для него, и для прессы.

О'Коннелл был учтив и осторожен. Я сказал, что хочу получить от Теда объяснение, где он находился в дни исчезновения наших жертв. Адвокат, не желая отказываться прямо, попросил прислать письмо с конкретными датами – тогда, возможно, Тед даст «обоснованный ответ». Я понял, что это просто способ выиграть время, но согласился. К тому моменту у нас уже было достаточно улик, чтобы не раскрывать все сразу.

Месяц спустя ответа не последовало. Я снова позвонил.

– Вы получили мое письмо?

– Да, – ответил он.

– У Теда есть алиби хотя бы на одну из этих дат?

– Тед не может.

Ответ был странным.

– Не может – в каком смысле? Он ничего не сделал или не может дать ответ ни по одной из дат?

– Он просто не может ответить на ваши вопросы, – сказал О'Коннелл, оставляя мне право понять это как угодно.

По его голосу я понял, что и он попал в ловушку, в которую попадали многие – начал верить Теду, несмотря на внутренние сомнения. Но даже он не мог спасти Банди: у Теда не было алиби. Он оказался единственным из трех с половиной тысяч подозреваемых, кого мы не могли исключить.

В декабре мы узнали, что судья в Юте разрешил Банди, выпущенному под залог, съездить в Сиэтл. Мы немедленно установили за ним круглосуточное наблюдение. К этому моменту сомнений уже не оставалось: наш Тед № 7 и Тед Банди – одно лицо.

Слежка начиналась скрытно, но долго это не продлилось. Тед быстро замечал наблюдателей и даже заговаривал с ними. Вскоре все превратилось в фарс: наши люди то подвозили его, то следовали за ним открыто. Он понимал, что мы ждем его ошибки, и не давал нам ни малейшего повода.

Однажды, накануне Рождества, мы с Роджером ехали за ним на разных машинах. Тед был за рулем зеленого «Фольксвагена», одолженного у адвоката, и привел нас к своему дому. Роджер решил, что пора поговорить напрямую – возможно, Банди даст хоть намек. Я согласился: шанс был единственный.

Он уже поднялся в квартиру, когда мы подошли. Роджер постучал.

– Мистер Банди, нам нужно поговорить.

– Сейчас не могу, – ответил Тед из-за двери.

– Всего несколько минут.

– Нет, не сейчас.

Роджер оставил визитку, и мы ушли. По дороге обсуждали, как странно, что он даже не попытался доказать невиновность – то, что делает почти каждый подозреваемый. Казалось, он сам назначил день, когда все расскажет.

Мы не знали, как долго придется ждать. Его настоящие ответы я услышу лишь много лет спустя – перед самым его возвращением в Юту, где его осудят и приговорят к тюремному сроку.