Признания Риджуэя не дают ответа на главный вопрос – что им двигало. Следователи, вероятно, так и не узнают всей правды: то, что он рассказал, – лишь верхушка айсберга, достаточная, чтобы заключить сделку и закрыть дела. Но жертв, как он признает, было больше: «сорок восемь» – лишь часть.

Почему он убил столько молодых женщин? Даже прокурор в официальном отчете отмечал, что на этот вопрос нет убедительного ответа. Однако отдельные признания Риджуэя указывают на глубоко укоренившуюся психопатию. Он не страдал психическим заболеванием, которое исключало бы ответственность. Согласно закону штата Вашингтон, невменяемость предполагает утрату способности осознавать характер поступков или различать добро и зло; сам Риджуэй ясно показывал, что понимал, что делает, и что это неправильно.

В его биографии, помимо преступлений, не нашли признаков тяжелых психических заболеваний. Он утверждал, что в детстве не подвергался насилию и не думал о самоубийстве. Когда судебный психиатр спросил, считает ли он свое состояние болезнью, Риджуэй ответил: «Не знаю, болезнь ли это… я просто хотел убивать». На вопрос о других признаках возможного расстройства он сослался на «секс после смерти», но добавил: «Нет, ничего другого».

Он говорил, что никогда не задумывался о том, что чувствуют женщины, когда он их убивает. Судебный психолог спросил, не ощущает ли он отсутствия того, что есть у других людей. Риджуэй ответил: «Заботы». Его отношение к жертвам было типичным для крайнего нарциссизма: женщины и места их захоронений существовали только для его нужд. Более того, признания порой звучали как хвастовство.

Он говорил психиатру, что не хочет умирать, но «должен быть казнен за то, что убил столько женщин». Он гордился тем, что сумел спрятать тела так, что оперативная группа не находила их, и тем, что следователям приходилось пользоваться веревками и лестницами, чтобы добраться до тел, спрятанных им на кладбище Маунтин-Вью. Он считал, что его «поймали технологии», и был в каком-то смысле прав: лишь развитие ПЦР позволило связать его с жертвами.

Прокурор отметил: однажды Риджуэй назвал свое поведение «карьерой» – он «хорош в одном: в убийстве проституток». При этом он признал, что боролся с соблазном убить жену и членов семьи, но сдерживался из страха быть пойманным. Он понимал природу убийства и потому не подпадал под критерий невменяемости.

Риджуэй настаивал, что он «не насильник», и говорил:

– Я иду с теми, кто добровольно соглашается на секс, а потом убиваю их. Если бы я кого-то изнасиловал, это было бы не в моем стиле… Я не насильник. Я убийца.

В собственной логике он отличал себя от «насильников» так же, как Банди – от него. И оба при этом отрицали очевидное: они использовали секс как инструмент подчинения и оба были некрофилами.

Иногда он употреблял слово «раскаяние», но при расспросах становилось ясно, что имеет в виду скорее «сожаление о том, что что-то пошло не так». Когда он однажды расплакался, психолог спросил, почему:

Доктор: Если вы убили этих женщин до 1990 года, почему плачете сейчас?

Риджуэй: Ну… я облажался. Может, оставил слишком много…

Доктор: Улик?

Риджуэй: Улик.

В другом интервью он назвал неправильным то, что убил женщину, пока его сын был неподалеку в грузовике. На вопрос «почему неправильно?» он ответил: «Мэтью мог что-то увидеть». Когда психолог уточнил, думал ли он об этом в тот момент, Риджуэй сказал: «Да». На вопрос, убил бы он сына, если бы тот стал свидетелем, – «возможно».

Иногда его слова звучали как попытка представить себя способным к сочувствию – но это рассыпалось при расспросах. Он рассказал, что однажды задушил девушку лицом к лицу и «это было больно»:

– Она смотрела на меня и умоляла: «Пожалуйста, не надо». А я продолжал. Она бы сдала меня, и я бы больше не смог убивать. А это много для меня значило.

Это признание показывает, что двигало им: не сексуальное возбуждение, а гнев и потребность в контроле. Он не хотел видеть лицо жертвы – оно мешало убийству. Секс был удобным способом подчинения и наказания. После – желанием «заткнуть» жертву, лишить ее сексуальности, как он фантазировал и в отношении собственной матери.

Риджуэй нередко пытался переложить ответственность на вторую жену. Он говорил, что «если бы убил ее», то, возможно, «все было бы иначе: одна жертва, а не пятьдесят». Он допускал мысль об убийстве, но понимал, что был бы главным подозреваемым: «Я не смог бы подстроить несчастный случай. Все бы знали, что я ее задушил».

Он утверждал, что меньше женщин погибло бы, если бы у него была «хорошая женщина, к которой можно вернуться домой». В его понимании «хорошая» – та, что держала бы его под контролем и не провоцировала гнев. Это созвучно предположению Банди о «периоде охлаждения», вызванном отношениями.

Психолог Ричард Уолтер писал, что серийные убийцы патологически эгоистичны. У Риджуэя это проявлялось во всем. Он относил себя лишь к «тройке» по шкале злобности:

Детектив: Если пять – это самый злой человек, что вы сделали?

Риджуэй: Тройка. Я их убил, а не пытал. Они умерли быстро.

Даже его «извинения» лишены сочувствия: «Мне жаль, но… они просто оказались не в том месте, не в то время». Он охотился на самых уязвимых и до сих пор считает их смерть случайностью.

Почему он убивал? Он не был больным в юридическом смысле. Он убивал намеренно, методично, без малейшего сочувствия или раскаяния. Он убивал, потому что хотел. Он убивал, потому что мог. Он убивал, чтобы удовлетворить свои темные и непостижимые желания.