Пока детективы из Колорадо, Майк Фишер и Мэтт Линдвол, возились с диктофоном в крошечной комнате для допросов в блоке смертников во Флориде, Тед Банди, закованный в наручники в своей камере и заметно нервничая, наблюдал за их приготовлениями. Банди знал Майка Фишера со времен своего ареста за убийство в Аспене. Я познакомился с Фишером, когда он расследовал дело об исчезновении Кэрин Кэмпбелл в округе Питкин: она пропала из лоджа Сноумасс в горнолыжном регионе Колорадо.

Фишер, который преследовал Банди после его побега из тюрьмы, всегда напоминал мне собаку, вцепившуюся в носок: он преследовал, анализировал и не отпускал добычу. Поэтому до сих пор помню звонок Фишера и его голос в трубке: «Этот сукин сын снова сбежал».

Банди бежал из тюрьмы в Колорадо через всю страну – сначала в Мичиган, затем во Флориду, где после убийств в доме сестринства «Хи Омега» и убийства Кимберли Лич был наконец арестован за рулем украденного фургона. Именно во Флориде его в итоге казнили на электрическом стуле. Верховный суд США отклонил последнюю апелляцию, а губернатор Флориды отказался отсрочить казнь. Его час пробил.

Но в последние недели Банди все еще видел для себя пространство для маневра. Он надеялся, что признания, которыми он дозированно делился, могут вызвать интерес или убедить кого-то – например, губернатора, – что живой он полезнее, чем мертвый. Возможно, ему удастся переиграть Майка Фишера, Мэтта Линдвола, ФБР или меня. Шансы были ничтожны, но Банди и его адвокат продолжали разыгрывать последние фрагменты своей партии, время от времени раскрывая детали убийств и указывая места, где, по его словам, были спрятаны тела. В этой игре, где трон информации вот-вот должен был превратиться в электрический стул, особенно ясно проявлялось, что происходит в сознании серийного убийцы в момент преступления, после него и даже спустя годы.

Моя словесная дуэль с Банди произошла незадолго до того, как его повели на допрос к Фишеру и Линдволу. Уже во время моего разговора стало заметно, что он тянет время, ожидая следователя из офиса генерального прокурора Колорадо, который ехал в Старк. Банди передали сообщение от его апелляционных адвокатов: если он будет откровенен с этим следователем, губернатор и генпрокурор Колорадо выступят за него перед губернатором Флориды. На меня эта «новая стратегия» впечатления не произвела – очередная попытка потянуть время, в то время как Фишер и Линдвол уже ждали за дверью.

Я дал ему понять, что подобная игра в кошки-мышки будет выглядеть как очередная уловка – и в глазах общественности, и в глазах тех, от кого зависит его судьба. Я надавил, и Банди подчинился: согласился идти на разговор с Фишером и Линдволом.

Когда я проходил мимо Фишера, направлявшегося в комнату для допросов, я тихо сказал ему:

– Не поддавайся на слезы Теда. Они фальшивые.

После этого я остался в блоке смертников – не как участник, а как наблюдатель. Моя работа с Банди была закончена. Оставалось только смотреть со стороны, как он пытается разыграть последнюю комбинацию.

Именно в таком состоянии – рядом, но уже вне разговора, слыша отдельные фразы из-за двери и наблюдая за тем, как следователи входят и выходят, – я стал свидетелем того, как Майк Фишер и Мэтт Линдвол настраивали диктофон, готовясь записать признания Банди по делам в Колорадо.

– Это было на восточной стороне города, в восточной части главной торговой зоны, – начал Банди, объясняя, где он встретил свою жертву из Вейла, Колорадо, Джули Каннингем. – Там улицы в основном пешеходные. Эти улицы образуют как бы петлю вокруг центра. И все это случилось на восточной части этой петли, возле моста.

Он заманил ее той же уловкой, которую использовал в случае с Джорджанной Хокинс.

– Я снова пользовался костылями и нес мешок для обуви, подставку для ботинок. Она предложила помочь, и мы прошли от того места до парковки, может быть, полмили или три четверти мили. Было уже темно, ранний вечер. Нам пришлось пройти по довольно крутому заснеженному подъему и спуститься вниз к парковке, где стояла машина.

У автомобиля Банди сделал то же, что делал бесчисленное количество раз раньше, в частности, когда похитил Джорджанну Хокинс в студенческом квартале Вашингтонского университета 11 июня 1974 года.

– Мы просто шли вместе, – рассказал он Мэтту Линдволу.

Возле «Фольксвагена-жука» он «оглушил ее», ударив ломиком по голове. Ломик он заранее спрятал у задней части машины, рядом с двигателем. Когда Джули подошла к «Жуку», он схватил железяку и ударил ее по затылку. Она упала сразу. Затем он надел на нее наручники, затащил в салон (пассажирское сиденье было заранее снято, и она лежала на полу) и уехал из Вейла.

– Я выехал на шоссе, на автостраду… Не знаю, была ли это автострада… было темно, и я нечасто бывал в тех краях, так что не могу точно сказать, какие там дороги. Все было как в тумане. Я был… не в себе. Думаю, я был пьян. Уверен, что довольно сильно. А в таких обстоятельствах… да еще и сильный стресс… воспоминания путаются.

Банди не помнил точно, сколько времени он ехал с Джули и как далеко уехал той ночью.

– Сейчас трудно объяснить. До таких моментов у меня в голове все может быть ясно. Но когда это начинается, все сливается в какой-то шум, и ты теряешь счет времени, так что сколько времени прошло, как далеко – не помню. Помню только, как ярко светили фары в зеркале заднего вида, и внезапно мы оказались возле Гленвуд-Спрингс.

В какой-то момент, как и Джорджанна Хокинс, жертва начала приходить в себя. Но в отличие от Джорджанны, которая была дезориентирована и приняла его за преподавателя испанского, Джули попыталась заговорить.

– Она начала говорить, – сказал Банди. – Я помню разговор, но не могу вспомнить точные слова… Она спрашивала, кто я, откуда. В таком духе.

Они ехали дальше, в ночь, к какому-то месту в лесу, где Банди – не знавший местность так же хорошо, как Иссакуа или гору Тейлор, – искал место, чтобы оставить свою еще живую жертву.

– Было темно, но небо оставалось чистым. Кажется, даже звезды были видны. На дороге было немного машин. Было довольно поздно, а я потерял счет времени и, мягко говоря, плохо соображал. Искал какую-нибудь проселочную дорогу в стороне от основного шоссе. Вообще не понимал, где нахожусь.

В таком состоянии – дезориентированный, постоянно отвлекаясь на жертву – он думал только о том, как бы поскорее покончить со всем и убраться.

– Я вел машину, но плохо воспринимал обстановку и плохо соображал. Мне было не по себе от страха, и я начал паниковать, потому что не понимал, где нахожусь. Район был достаточно густонаселенный, и я искал какую-нибудь боковую дорогу, проселок, и в то же время боялся, что в темноте сверну на подъездную дорогу к дому.

Однако через несколько минут он нашел съезд.

– Наверно, это заняло немного времени. Я свернул на проселочную дорогу и проехал где-то четверть мили вправо. Я не знал, где нахожусь, не видел, что вокруг. Было абсолютно темно, и это сильно дезориентирует.

Он остановил машину. Джули к тому времени уже очнулась и лежала рядом. На вопрос, что произошло дальше, Банди, подбирая слова, ответил:

– Посмотрим, смогу ли рассказать. В какой-то момент она попросила ослабить наручники. Я так и сделал. Вышел из машины, пытаясь понять, где мы. Пока я осматривался, она попыталась выбраться. Но она знала место не лучше меня. Даже, наверно, хуже. Я и тогда не мог оценить, какие травмы она получила, и сейчас не могу. Могу только сказать, что после обморока она была в плохом состоянии. Но я заметил, что она открыла дверцу и выбралась. Я пытаюсь описать это, но все размыто. Я бы ввел вас в заблуждение, сказав, что отключился или что-то в этом роде. Основное я помню хорошо: мы боролись, и она снова потеряла сознание.

Ломик лежал у него в дверном кармане, и, по его словам, «вероятно, в какой-то момент он схватил его». Тед ударил ее: она упала навзничь, так и не выбравшись полностью. Он считал, что она пережила этот удар, а затем потянулся за орудием убийства.

– У меня в машине было несколько отрезков шнура. В тот момент я был в полной панике, трудно описать… Я не буду говорить. Я хотел сделать все быстрее и уехать. Я взял шнур и задушил ее.

Она лежала на земле; Банди не был уверен, лицом вверх или вниз. Спустя годы в камере смертников, давая показания следователям из Колорадо, он все еще не мог полностью описать события той ночи.

– Я помню кое-что, – сказал он. – Это все, что могу сказать. Мне трудно даже сформулировать то, что помню. Я хочу подобрать слова… чтобы вы запомнили это, чтобы мы могли вернуться. Думаю, в контексте всего это важно. Я не отрицаю этого, не пытаюсь сказать, что ничего не произошло. Я мог бы сказать, что затащил ее в лес и оставил там, но все было не так. Мне трудно говорить об этом. В общем, в итоге я отнес ее в лесистое место. Было темно, трудно что-то описать. Могу лишь сказать, что там были деревья. А потом я уехал. Вот и все.

Он снял с жертвы одежду, замшевое пальто, ботинки, украшения – все – и оставил тело на земле. Он сказал полиции, что кроме двух ударов металлическим прутом и удушения она не получила других травм, пока была жива.

– А после ее смерти? – спросил детектив Линдвол.

– Мы в это не вдавались, – ответил Банди, но признал, что помнит место лучше, потому что вернулся туда через шесть-восемь недель. Он уехал той ночью, забрав всю одежду и вещи Джули. Одежду он бросил в контейнер для пожертвований в Солт-Лейк-Сити, а спустя несколько недель вернулся к телу, лежавшему под открытым небом. Было темно, когда он оставил ее, поэтому он плохо помнил место и долго его искал.

– Я даже когда увидел место, не узнал его. Но я был чист. Осмотрел с полдюжины точек, прежде чем нашел. Днем все выглядело иначе, и я пытался воссоздать, как было ночью. Потратил почти полдня, раз шесть выходил из машины, пока наконец не нашел то, что показалось нужным. Я припарковался на обочине асфальтированной дороги, перешел ее, поднялся по склону. Там были кустарники у подножия скалы, каменистая местность, утес. И под небольшим выступом, в маленькой рощице, лежало тело молодой женщины – тело Джули.

Она лежала на спине, лицом вверх. Из-за сухой погоды ее останки, как он сказал, почти «мумифицировались». Он вернулся, чтобы похоронить ее: взял небольшую лопату и сделал это. Он закопал тело в мягкой земле, на глубине не больше метра, вытянув руки вдоль тела, а затем завалил место большими камнями и ветками, чтобы животные не добрались. На все ушло около сорока пяти минут.

Но Мэтт Линдвол все еще не был удовлетворен рассказом о том, что произошло в первую ночь. Банди сказал, что ему трудно говорить об этом, но Линдвол настаивал, пока тот не попытался объяснить – так же, как когда-то объяснял и мне, – что значит жить под маской, которую боишься снять, даже когда терять уже нечего.

Что он сделал на месте захоронения после убийства? Перед Линдволом он снова с трудом подбирал слова. Несколько лет назад он говорил мне: есть вещи, о которых серийный убийца никогда не станет говорить, даже если верит, что его собеседник его не осуждает.

– Я знаю, что вы видели всякое, – сказал Банди. – Но это все же… опыт. Я не прошу сочувствия. Хочу лишь, чтобы вы поняли: это то, что я хранил так долго, что… раньше я бы никогда не смог об этом рассказать. Психологически. Причин много. Не то чтобы единственная, но та личность, которую я создал… или которая создалась… не раздвоение, нет, а именно идентичность, связанная с тем, что произошло с Джули Каннингем… она питалась этой тайной. Потерять ее было бы… как смерть.

Вспоминая ту ночь, он рассказал Линдволу о реальном разговоре с Джули – в те минуты, пока они шли к машине, прежде чем он нанес удар, когда она еще думала, что это просто парень, с которым познакомилась.

– Она сказала, что собиралась поужинать или выпить с подругой, кажется, но я не уверен. Что опоздать – не страшно. Кажется, она отправила письма – остановилась у почтового ящика или у почты. Помню легкий разговор, – сказал Банди. – О каких-то моментах ее жизни, ничего личного, просто обычная беседа. Деталей не вспомню. Может, если сосредоточусь… кто знает?

Я помнил, как во время визитов во Флориду замечал, как менялось его настроение. То он был центром внимания – эгоцентричный «адвокат», уверенный, что сумеет защитить себя от любых обвинений; то после оглашения приговора буквально сжимался. После суда начался долгий процесс апелляций, и к концу 1988 года стало ясно, что его время вышло. Даже тогда, когда надежды не осталось, когда адвокаты фактически подвели его, он пытался держать лицо перед полицейскими, стоявшими в очереди, чтобы допросить его. Но даже это ему не удалось.

Я часто думал о разных гранях личности Банди – о том, как они проявлялись и во время убийств, и между ними. Он никогда не был таким умным и осторожным, каким считал себя. Например, отвечая Линдволу на вопросы о ломике и веревках, он рассказал о вещах, найденных полицейским Солт-Лейк-Сити, когда его остановили за езду с выключенными фарами.

– Те предметы, что изъяли в Солт-Лейк-Сити, вы использовали в Вейле? Ломик, шнуры?

– Хороший вопрос, – сказал Банди. – Возможно, но я мог их заменить. У меня бывали приступы отчаяния – выбрасывал все. А потом приходилось искать новое.

– Вы чистили машину между… эпизодами?

– Это мягко сказано, – усмехнулся он. – Когда полиция искала, салон был как новенький. Как они нашли чьи-то волосы – я не понимаю. Я вычистил все так, что там не осталось бы даже моих собственных. Чехлы, сиденья, коврики… я снял все с разбитых «Фольксвагенов» и заменил. Еще и покрасил.

Линдвол надавил, пытаясь понять, как Банди вышел на контакт с Джули Каннингем в ту ночь. Знал ли он Вейл, бывал ли там, выбирал ли жертву? Или все произошло случайно?

– Вы спланировали это именно в Вейле или все было случайно?

– Случайно, – повторил Банди. Он не знал Джули, никогда ее не встречал и шел с ней лишь от крытого моста, где представился и попросил помочь ему добраться до парковки.

Он четыре часа ехал на машине, потом бродил по Вейлу. По его словам, на пару часов застрял в сугробе за жилым комплексом, откапывался, затем оставил «Фольксваген» на парковке и бродил, пока не стемнело. С наступлением темноты он вернулся, взял костыли и принадлежности. Достал из машины ломик и прислонил к двигателю – готовя ловушку для следующей жертвы. Сам Банди признавался, что не понимал собственного поведения. На интервью со мной он намекал на это, всегда обходя тему преступления и избегая прямого признания. Чтобы заглянуть глубже, его нужно было прижать, не осуждая, заставить приоткрыться. Он не раскаивался, но стыд у него был – именно там, где речь заходила о «жестоких» аспектах его преступлений.

Когда Линдвол спросил, почему он вернулся, чтобы похоронить Джули, и не изменилось ли что-то, когда он увидел ее останки, лежащие в том же месте, где он их оставил, Банди сказал, что в этом «нет ничего особенного».

– Почему вы пошли на такой риск? – спросил Линдвол. – Почему решили ее похоронить? Раньше вы никого не хоронили, верно?

– Было… – Банди осекся, поняв, что сказал лишнее. Затем заставил себя продолжить: – Да. Это было…

– Все известно только вам, – заметил Линдвол, вслух размышляя, что ни одно из захороненных им тел никогда не находили. Он уловил в его словах намек на то, что в Колорадо были и другие жертвы, чьи тела лежат в неизвестных местах.

– Вот поэтому, – подтвердил Банди. – Потому что в каждом таком случае тела не находили.

– Есть ли в Колорадо еще люди, которых вы похоронили?

– Ну, да, – сказал он и вдруг понял, что его вынудили назвать то, к чему он был не готов. – Их не так много. Вопрос в том, что… это другое.

Когда Линдвол заметил, что в его поведении были отклонения от обычного, Банди ответил:

– Да. Думаю, мы все можем извлечь из этого урок. Я до сих пор узнаю что-то новое о себе и об этом… об этом. Хотя все случилось давно, всякий раз, когда я возвращался к этим вопросам, я обсуждал их только общими словами. Всегда осторожно. Никогда никому не рассказывал, что произошло на самом деле. Но я прокручивал это в голове, пытаясь понять: что есть «обычное»? Здесь нет ничего обычного.

Линдвол все еще не понимал, зачем Банди приехал из Юты, чтобы похоронить Джули. Это было слишком рискованно, и за его объяснениями явно стояло что-то еще. Главный вопрос оставался прежним: зачем он вернулся? Говоря о визитах на места преступлений в Вашингтоне, Банди сказал:

– Я возвращался через день или два. Не знаю, насколько хорошо вы понимаете такие места… Через день или два тело остается относительно свежим – зависит от климата, животных, влажности, времени года. От стадии разложения.

Но в случае Джули, спустя шесть-восемь недель, тело «мумифицировалось».

– Я никогда не видел, чтобы человек так долго лежал на воздухе и не был съеден или поглощен насекомыми. Тело было почти нетронутым, хотя, конечно, выглядело совсем иначе, чем живое или недавно убитое.

Зачем же он вернулся? Он сказал, что хотел увидеть не само тело:

– Я вернулся не поэтому. По двум причинам: похоронить ее и осмотреть место, убедиться, что ничего не осталось.

– Почему решили ее похоронить? Вы могли уйти и сильно снизить риск.

– Я был в таком состоянии… Мне казалось, что так будет правильно. Мотивы были двоякие, но в первую очередь – скрыть преступление.

Линдвол напомнил, что в Аспене и Юте он тела не прятал. Банди объяснил, что его modus operandi менялся.

– Я никогда не был роботом. Со временем я стал делать все по-другому.

Он повторил, что в ночь убийства ударил Джули монтировкой – обычной, какой торгуют в строительных магазинах. Добравшись до места, ударил ее снова: она была без сознания, наполовину в машине, наполовину снаружи. Он вытащил ее, задушил, снял одежду и отнес в лес.

– Есть детали, в которых я не до конца уверен, – сказал он.

А затем, отвечая на вопрос, добавил, что ничего больше с телом не делал – и переспросил, имел ли Линдвол в виду действия у машины или в лесу.

– Я не совсем уверен. Это то, о чем хотел бы поговорить позже, подробнее, – сказал Банди, настаивая, чтобы они сначала нашли тело в указанном месте, а уже потом разбирались с деталями. Было очевидно, что он что-то скрывал: и свое поведение, и действия на месте преступления в ту первую ночь, и причины, по которым вернулся туда спустя шесть недель. Хотя он рассказывал мне о своих действиях с телом Джорджанны Хокинс, в разговоре с Линдволом он умалчивал о том, что делал с Джули Каннингем – и даже признавал это.

Тогда Линдвол сменил тактику. Он заговорил о других делах в Колорадо – не обязательно связанных с полицией Вейла, – чтобы создать контекст, в котором Банди смог бы объяснить, зачем закопал Джули и что мог сделать с ее телом за два своих визита к месту захоронения.

– Я вот о чем, – начал Линдвол. – Вы похитили девушку в Гранд-Джанкшн. Вы ее закопали?

Банди ответил, что хочет говорить только о деле Джули Каннингем.

– Мы и сосредоточены на нем. Но мне нужно проверить ваши слова, и единственный способ – сравнить детали с похожими случаями, – настаивал Линдвол.

Банди снова отказался, повторив, что может подтвердить только то, о чем его спрашивают, и что его не просили говорить ни о чем, кроме дела Джули Каннингем.

– Можете сказать, – снова начал Линдвол, теперь уже ссылаясь на те случаи, на которые Банди, казалось, намекал, – они закопаны или нет?

Банди замешкался, но наконец произнес:

– В Колорадо есть другие захороненные останки.

Он косвенно давал понять, что существует место, где закопаны несколько тел.

– В Колорадо? – уточнил Линдвол.

– Да.

– И это связано с Гранд-Джанкшн, и они в одном месте?

– Нет, нет. Ладно, хорошо… Есть ли кто-то, кому можно позвонить, чтобы они проверили?

Линдвол объяснил, что никто в правоохранительных органах Колорадо не станет этим заниматься из-за поздних сроков и неопределенного места. Поэтому им пришлось работать вместе: Банди должен был вспоминать детали, а Линдвол – искать карты, чтобы он смог точнее указать места захоронений.

Так они и делали, пока Линдвол снова не вернул разговор к Джули Каннингем и не попытался заставить Банди рассказать о своих действиях там.

– Какой глубины могила?

– Полметра-метр.

– Какого размера?

– Достаточного, чтобы поместилось тело.

– Как вы расположили тело?

– На спине.

– Вытянуто, руки вдоль тела?

– Да, полностью.

– Тед, нам важно знать, было ли тело целым.

– Хорошо. Все в одном месте. По крайней мере, так было тогда.

– Были ли еще повреждения, кроме следов удушения?

– Нет. Думаю, когда вы найдете, увидите, что оно целое.

Они согласились, что к тому времени от тела остался бы лишь скелет, без одежды и личных вещей.

Но Линдвол продолжал настаивать: он знал, что Банди скрывает детали первой ночи. Банди снова попытался уклониться и предложил поговорить со мной – видимо, рассчитывая, что я расскажу о его действиях с телами жертв. Линдвол не поддался.

– Я знаю, это тяжело. Трудно представить что-то сложнее, – сказал он. – Но не скрывайте. Думаю, вам станет легче.

– Мы уже многое обсудили, – увернулся Банди.

– Вы знаете, что не рассказали всего.

– Если бы я хотел врать, просто сказал бы: вот все, точка, – парировал Банди.

– Но это не все.

– Я не вру. И не стану. Мне просто сложно говорить об этом… об этом длинном процессе.

Линдвол согласился.

– Я знаю людей… – словом «люди» Банди обозначал других серийных убийц, особенно тех, кого встретил в блоке смертников во Флориде, – которые говорили: «О, ничего не было». Я не буду врать. Это тот момент, который мы… в моем случае… обсудим позже.

Так он неявно подтвердил то, что Линдвол и так подозревал: он совершал определенные действия с телом.

– Но не сегодня.

– Мы с Майком [Фишером] хотим иметь возможность сказать, что вы полностью сотрудничали с нами, – сказал Линдвол, словно пытаясь сделать Банди участником процесса. – И вы хотите, чтобы мы могли это сказать. Поэтому я убираю последнее препятствие и откланяюсь. Хочу поблагодарить вас, зная, что мне известно все о ситуации – все, что известно и вам.

Он напомнил, что в Колорадо есть еще одно захоронение, о котором им нужно поговорить, и что по делу Каннингем нужно собрать максимум подробностей. Это не только помогло бы Банди, но и придало бы «убедительности месту захоронения» – то есть его слова должны были совпасть с тем, что скажут криминалисты, когда тело Джули будет найдено.

– Мне не нравится то, что произошло, – сказал Банди в конце интервью, имея в виду не только свои преступления, но и убийство Джули Каннингем. – Я знаю, что говорят обо мне. Но я не могу не сказать, что мне ужасно из-за этого. И не то чтобы это кому-то важно, но если когда-нибудь захотите рассказать кому-нибудь, можете передать: я не получаю от этого никакой скрытой радости. Мой собственный ад и безумие, в которых я жил десять, двадцать лет назад, были настолько неправильны и ужасны, насколько возможно. И мне жаль.

Был ли он откровенен в последнем интервью властям Колорадо или действительно говорил о том, через что ему, вероятно, пришлось пройти большую часть жизни? Он был не только трусом, оглушавшим жертв, прежде чем увезти и задушить их, но и некрофилом, который возбуждался от вида останков и проводил с ними время, даже когда они разлагались и превращались в скелеты, напоминавшие то, чем они когда-то были. Но это интервью оказалось не последним, которое мир услышал от Теда Банди.