Последний урок, который дает любая таксономия логики серийных расследований, – осторожность в общении с прессой. Слова Банди до сих пор звучат у меня в голове, как будто он сказал их вчера: «Полиция слишком много говорит прессе». И в этом было куда больше истины, чем хотелось бы признавать.

В разгар громкого дела следователи оказываются под постоянным давлением: каждый день приходится выдавать журналистам хоть что-то новое. Сюжеты статей развиваются почти по шаблону. Сначала газеты пересказывают известные факты – каждый раз забывая, что в числе читателей есть один человек, который знает не фрагменты, а всю правду: убийца. Каждая крошечная деталь, просочившаяся в СМИ, может подсказать ему, насколько близко подобрались власти, и заставить скорректировать свои привычки или тщательнее заметать следы.

Когда новые факты иссякают, журналисты неизменно переходят к критике: почему расследование буксует, кто виноват, кто бездействует. Если полиция начинает молчать, ей достается еще сильнее – общественности кажется, что либо журналисты ничего не делают, либо следствие зашло в тупик. При недостатке информации всплывают и другие тревоги: не урежут ли финансирование, не свернут ли расследование раньше времени. Поток новостей в таких делах можно предвидеть почти полностью: сначала истории о жертвах, затем персональные портреты руководителей расследования, и, наконец, редакционные статьи о якобы «некомпетентности» полиции.

Мои причины говорить с Банди были куда проще и прагматичнее. Во-первых, я понимал: он – не единственный. Есть и другие «Банди», которые живут, ездят по дорогам, ищут удобные места и удобных жертв. Его знание их привычек могло однажды спасти чью-то жизнь. Во-вторых, у нас в Сиэтле был свой серийный убийца, и я надеялся, что взгляд Банди – взгляд изнутри – поможет понять природу поведения Убийцы с Грин-Ривер. Возможно, где-то в его рассуждениях скрывалась зацепка, которая приблизила бы нас к Ривермену.

И наконец, я хотел когда-нибудь услышать его собственные откровенные признания.