Джордж Рассел стал примером того, как в 1990-е годы менялся облик серийного убийцы. Чернокожий мужчина из благополучной семьи, выросший на Мерсер-Айленде среди состоятельных белых, он легко вписался в ночную жизнь Белвью: бары, клубы, отношения с молодыми женщинами. При этом он был прирожденным домушником – всю жизнь жил у знакомых, умел входить в доверие, а деньги брал кражами, которые полиция никак не могла доказать. Но почему он стал убивать?

Первое убийство, вероятно, началось как «обычное» сексуальное нападение или ограбление – и вышло из-под контроля. То, что случилось с Мэри Энн Польрайх, оказалось для него неожиданным, но принесло тот вид удовлетворения, который он позже начал искать снова.

Подозрения впервые пали на Джорджа Рассела почти случайно – благодаря внимательности детектива полиции Сиэтла Рика Бакленда. Весной 1990 года патруль приехал на вызов о драке в центре города. Среди зевак оказался молодой темнокожий мужчина, который слишком старательно пытался «помочь» и представился полицейским. В его поведении было что-то неестественное. Бакленд задержал его, обыскал – и под курткой нашел спрятанный пистолет.

Проверка показала, что оружие похищено при краже в районе Тотем-Лейк, всего в нескольких милях от дома Андреа Ливайн. Задержанного зарегистрировали как Джорджа Рассела. Тогда это выглядело как очередная история о мелком домушнике.

Но спустя несколько месяцев всплыло новое совпадение: вещи, обнаруженные у Рассела, пропали при ограблении в Белвью – буквально в кварталах от того места, где позже нашли тело Ливайн. Бакленд понял, что это уже не случайность, и связался с детективами Белвью, Марвом Скином и Дейлом Футом, а также с Ларри Петерсоном из офиса шерифа округа Кинг. Все четверо начали аккуратно стягивать вокруг Рассела круг наблюдения – понимая, что серия убийств продолжается.

Оставалось лишь выяснить, успеют ли они задержать его до следующего удара.

7 сентября 1990 года, через две недели после убийства Ливайн, пришло сообщение о подозрительном человеке, бродящем возле домов в Белвью. Когда полиция подъехала, мужчина уже уходил. Им оказался Рассел – спокойный, уверяющий, что «просто гуляет». Его арестовали по ордеру за мелкое правонарушение.

Женщина, позвонившая в полицию, узнала в нем знакомого. Точно так же когда-то его знала и Андреа Ливайн.

Стало ясно: его остановили в тот момент, когда он подбирал следующее жилище для нападения. Бдительность этой женщины сорвала его планы так же, как когда-то Кэрол Даронч сорвала планы Теда Банди.

После ареста расследование ускорилось. Первое серьезное совпадение дала ДНК: сперма в теле Польрайх принадлежала Джорджу Расселу. Затем, опросив его друзей, детективы выяснили, что в ночь убийства Польрайх он брал у приятеля пикап. Наутро вернул машину – с резким, сладковатым запахом внутри – и сунул хозяину деньги на химчистку.

Автомобиль чистили дважды, но кровь Польрайх все равно нашли в обивке.

В спальне Кэрол Бит, в ее нижнем белье, обнаружили волосы – лаборатория заключила, что они «микроскопически неотличимы» от волос Рассела.

Весомых доказательств в делах Бит и Ливайн было меньше – поэтому именно почерк убийцы имел решающее значение. Его modus operandi менялся, но подпись оставалась неизменной. В первом убийстве – шишка, уложенная в ладонь. Во втором – красные туфли. В третьем – книга «Радости секса» в руке. Во всех случаях – позирование, демонстративное выставление тела, внедрение предметов. И все это – в одном небольшом районе, за двести с лишним порезов и ударов, с растущей жестокостью и все более долгим посмертным контактом.

Убийства становились сложнее, позы – театральнее, время, проведенное с телами, – длиннее. Женщины сопротивлялись все слабее: Польрайх отчаянно сопротивлялась, Бит – меньше, Ливайн – почти не успела. Рассел эволюционировал быстро – от импровизированного убийства до полноценного ритуала.

Совершая убийства, Рассел забирал кольца, принадлежавшие Бит и Ливайн. Эта деталь сразу привлекла мое внимание: многие серийные убийцы берут у жертв небольшие предметы – не как трофеи в буквальном смысле, а как способ удерживать в памяти эпизод и при этом не хранить явные улики у себя дома. Такие вещи часто «переходят по цепочке» – убийца может подарить их знакомым или передать кому-то вскользь, не объясняя происхождение, лишь бы предметы оставались поблизости, но не у него.

Так произошло и в этом случае. Детективы Скин и Фут отследили кольцо Бит до подруги Рассела, которой он пытался продать украшение. Ларри Петерсон обнаружил кольцо Ливайн – оно прошло через руки нескольких человек и в итоге оказалось во Флориде.

Рассел понимал, что полиция придет с обыском. В последнем жесте бравады он позвонил соседкам и попросил показать следователям справочник ФБР по уликам 1973 года – демонстративно намекая, что он «в курсе» методов работы и уверен в собственной неуязвимости. Но на дворе стоял уже 1990 год: ДНК-анализ, связи между преступлениями, система HITS – все работало против него. В его спортивной сумке нашли волосы Ливайн. Его кольца, снятые с жертв, ушли «по цепочке» знакомым. Хвастовство погубило его быстрее, чем улики.

На суде я сказал просто: на телах Польрайх, Бит и Ливайн было одно и то же имя. Сам Рассел его и оставил.

Во всех трех случаях тела оставляли на виду, как будто убийца хотел, чтобы их нашли быстро и испытали шок. Женщины лежали в позах, которые подчеркивали их беспомощность и унижение, а рядом с каждой оказывался предмет из обстановки: шишка, красные туфли, книга о сексе. Убийца использовал то, что находил рядом, – это была часть его ритуала.

В двух из трех случаев он вводил в тело посторонний предмет. В деле Польрайх сам предмет не сохранился, но почерк был очевиден, а в более поздних убийствах эта деталь стала еще откровеннее – как будто убийцу тянуло подчеркнуть свою индивидуальность все ярче.

Редкость этих признаков – позирования, демонстрации тела, сексуального использования найденных предметов – в совокупности делала серию уникальной. Такие совпадения в одном небольшом районе не могли быть случайностью.

Бросалось в глаза и то, как менялась динамика насилия: у Польрайх – множество защитных ран, у Бит – всего две, у Ливайн – ни одной. С каждой новой жертвой убийца все лучше контролировал ситуацию. Так же росло и время, проведенное с телами: за «Блэк Энгус» он рисковал быть замеченным и почти не задерживался; в доме Бит мог позволить себе больше; у Ливайн, живущей в одиночестве, он провел столько времени, что успел нанести более двухсот мелких порезов и придать телу тщательно продуманную позу.

Количество травм тоже росло от убийства к убийству. Поначалу он наносил лишь то, что было необходимо для убийства. Потом – избыточные побои. Затем – расправу, граничащую с ритуалом. Это был не хаос, а эскалация фантазии.

Все это вместе – выставленные на обозрение тела, сексуально унизительные позы, использование предметов, прогрессирующее насилие и уменьшающееся сопротивление – и было его почерком. И этот почерк у всех трех убийств один и тот же.

У Рассела было много общего с Банди, особенно его способность оставаться с жертвами после смерти и продолжать «работу». Но там, где Банди скрывал следы и закапывал собственную подпись глубоко, Рассел, наоборот, выставлял ее напоказ. Он стремился к контролю, но не понимал, что именно этот демонстративный контроль в итоге его и выдал.

Система HITS позволила заметить связь между делами именно благодаря этим повторяющимся, редким и все более выраженным деталям. Без нее Рассел, который не нападал на улице, а проникал в дома ночами и устраивал сцены в постелях своих жертв, мог бы избегать ответственности куда дольше. Но его собственный почерк оказался сильнее его попыток скрыться.