До этого момента мы оба демонстрировали качества, которыми должен обладать опытный следователь: доверие, уверенность, понимание и терпение. Что касается меня, терпение подходило к концу. Я решил задать ему вопрос от третьего лица, который он понимал, что адресован ему:

– Тед, осужденный серийный убийца, – начал я осторожно. – Как бы вы подошли к убийце, который уже сидит за одно преступление, но, возможно, ответственен за другие, формально нераскрытые? Человек, знакомый с системой, судимый, возможно, приговоренный к смерти. А теперь всплывают дела из прошлого. Как бы вы работали с ним?

Тед долго молчал.

– Не знаю… каждый случай индивидуален. Все зависит от обстоятельств, совсем других, чем с человеком, который никогда не был в системе. Думаю, ему нужно что-то дать. Допустим, у вас есть заключенный – пусть Грин-Ривер. Он отбывает срок, знаком с системой, сидит десять или двадцать лет. Как подойти к тому, кто понимает, что признание вновь поставит его под удар?

– Но ведь, – сказал я, – смертный приговор ему могут дать за то, что он совершил сейчас. А за старые дела – нет. Наказание будет мягче.

Тед задумался. Я дал ему секунду.

– Это почти безвыходная ситуация: вопросы есть, а ответов нет. Вы говорили, что понимание складывается постепенно. Детектив должен действовать по тем же принципам – чтобы хотя бы приблизительно понять, что произошло. У нас есть преступления, где косвенные улики указывают на одного человека, но возможности допросить его нет, и мы не знаем, как к этому подступиться.

Тед наконец нашел опору:

– Видите ли, все осложняется требованиями системы. Парень, который сидит – будь то смертная казнь или нечто иное, – имеет апелляции. Он был бы глупцом, если бы говорил с полицией, пока они в силе. Система построена так, что она выдает не истину, а ее фрагменты. Суд – это показания свидетелей, а это лишь часть истории. Апелляция – еще меньше. Человек в таком положении не может говорить: он защищает свою позицию.

Я подумал: если убийца не может говорить прямо – может ли говорить абстрактно? Не этим ли Тед занимался все время в своих интервью? Были ли эти высказывания завуалированными, трусливыми признаниями? И с этим же придется столкнуться мне, если я когда-нибудь допрошу Убийцу с Грин-Ривер?

Тед перешел в защиту:

– Не знаю, принесет ли это пользу. Вы сами говорили: пока все слишком расплывчато, следователям нет смысла это использовать. Это зависит от степени обобщения. Но вы понимаете: есть предупреждение Миранды – «все, что вы скажете, может и будет использовано против вас». Это относится не только к суду. При нынешней системе я не вижу, как кто-то мог бы говорить об этом. В Уолла-Уолла у заключенного нет стимула. Апелляции есть. А что может мотивировать человека в таком положении разговаривать?

Я снова надавил:

– А как насчет кого-то вроде вас? Вы говорите, что вам нравится анализировать дела, смотреть фотографии, обсуждать это. Вам же нравится говорить со мной – иначе бы вы не говорили. Что в этой атмосфере привлекательно для вас?

Тед оживился:

– Что касается меня – да, мне это интересно, но интерес то усиливается, то ослабевает. Бывают периоды, когда я более склонен говорить. Сейчас, например, я отношусь к этому неоднозначно. Мне интересно, я знаю много, но трудно выражать это в абстракциях. Гораздо интереснее обсуждать конкретные дела. Я не люблю обобщений. Убийца с Грин-Ривер – не профиль и не программа, а человек. Поэтому я не хочу обобщать, хотя говорить и читать об этом мне нравится. Иногда у меня мотивации больше, иногда меньше. Но я не получаю от этого острых ощущений. И не собираюсь изображать хорошего парня – у меня свои мотивы. В целом мне хотелось бы увидеть ваш опросник.

Здесь Тед имел в виду нашу форму HITS («Система отслеживания и расследования убийств»). И пытался удержать меня на своей стороне, делая комплименты программе. Хотел продолжать переписку об убийствах. В последний раз он спросил о фотографии с места преступления, которую я показал ему в 1984-м. Спросил, есть ли еще что-то, что я мог бы показать. Как будто ему нужен был заряд. Я ответил, что, может быть, в следующий раз.

Сцена была готова. Банди тщательно подготовил своего ученика. Косвенно, обсуждая, что поможет раскрыть Ривермена, он рассказал, что нужно сделать, чтобы он сам заговорил. Мне «нужно было что-то ему дать». Он говорил о своей жизни; он не хотел умирать на электрическом стуле.

Он давал понять: его секрет настолько глубоко укоренился, что любое признание возможно только постепенно – от наименее болезненного к самому постыдному. Он сделал меня своим духовником еще в первый день, скрывая это под видом обсуждений дела Убийцы с Грин-Ривер.

Он учил меня не говорить «я понимаю», пока сам не объяснит, что значит понимать его. Все это время я собирал факты, чтобы понять Ривермена, а через него – и Теда. Это был непрерывный процесс, который не прекратился даже после его казни. Тед заставлял меня следовать его советам, сохранять сдержанность и терпение. А мое терпение подвергалось испытанию его двусмысленными намеками и лекциями об Убийце с Грин-Ривер. Возможно, он уже убедил себя, что я буду готов, когда придет время. Возможно, это всегда было частью его стратегии.

Я не знал, что в феврале 1988 года он решил признаться – примерно за год до смерти. Если бы адвокат не отговорил, он начал бы рассказывать все. Я долго не понимал, почему он внезапно перенес дату моего визита тогда. Теперь знаю: он советовался с адвокатами, которые считали признание опасным для апелляций. В 1988 году он решил не говорить.

Этапы апелляций полностью определяли, насколько откровенен он мог быть. В феврале 1988-го казнь снова отсрочили; до следующего этапа оставалось меньше года. Его советники, по-видимому, решили, что признания о новых убийствах ухудшат его положение. В конце наших бесед в 1988 году я сказал, что приеду, когда он будет готов.

К сожалению, Тед ждал слишком долго. Мой следующий визит был назначен за четыре дня до его казни в январе 1989 года. Условия для интервью были ужасными: цирковая атмосфера, журналисты всех возможных СМИ у ворот тюрьмы. Моей задачей стало участие в его «допросе», который оказался совсем не тем, чего я ожидал. Тед снова пытался манипулировать мной и всеми вокруг – теперь в последней, беспорядочной попытке спасти свою жизнь.